Из статьи А.М. Кушнира «Пушкин выбрал бы любовь», Народное образование, №5, 2009.
Если в двух словах выразить главный смысл альтернативного подхода к проблеме языкового воспитания, то он сводится к смене предметно-знаниевой парадигмы школьного языкового образования на парадигму воспитания «любви к языку». Вместо преподавания языка и литературы мы намерены воспитывать любовь к языку. Такая смена парадигмы означает уход и от «методов преподавания». Ведь воспитание любви и любовь коренным образом отличаются от обучения и знания. Практика воспитания отличается от обучения тем, что создаёт правильные привычки. А привычки можно создавать только в практике жизни, в практике языковой и литературной жизни школьников, в частности.
Какой она может быть, эта языковая, литературная жизнь в школе? Какие языковые практики могут быть достаточно привлекательны для детей, чтобы «производить» любовь к языку? Вот вопросы, стоящие перед всем педагогическим сообществом. И, прежде всего, перед учителем русского языка. И это — вопросы открытые, требующие творческого осмысления и технологичной реализации.
Первый и главный ход — обратимся к генезису традиционных языковых практик в собственной культуре. В какие языковые формы ребёнок втягивался сам по себе без специального обучения? Что знал и умел в языке от того, что родился и вырос, скажем, в казачьей станице? Какие приговоры и присказки нёс в живой речи летам к пяти? Какие песни пел, а каким подпевал? Какие сказки слушал, а что мог сам рассказать? Всё то, что мы теперь называем фольклором, это было живым языком, стало предметом научных изысканий филологов, пекущихся о сохранении культурного достояния, но не стало содержанием языкового образования. Абсурд!
Взять даже «Многая лета…!» Разве не учитель русского языка должен приобщить ребёнка к этой малой литературной форме, к этой традиционной здравице? Или это не русский язык? Или это не литература? Или это не частичка нашего социокультурного кода? Кто определил, что этот и подобные ему аспекты языка и речи не так важны, как грамматика?
Стоит обратить внимание и на детские игровые считалки. Это тоже языковые практики, способные самым органичным образом проникать в глубинные слои языкового чувства. Или языковое чувство не в компетенции учителя?
А анекдот — литература? А бывают приличные анекдоты? Этот жанр по жизнеспособности, пожалуй, единственный, который не нуждается в сопровождении словесника. Но разве мы можем мириться с тем, что существует он исключительно в зоне ненормативного языка? Нет ли и здесь поля для нормативной языковой практики?
А частушка — литература? Бесспорно, как и песня, это и литература, и языковая практика! Песенная культура — это огромный языковой пласт, выпавший из предметного поля школьного языкового образования. Последствия такого отношения к песне — катастрофичны! Песенная практика в жизни наших предков — повседневна. Песня сопровождала праздники, игры, отдых, ритуалы, а также — труд. Эта повседневная языковая практика давала привычку петь всегда и всюду, а эта привычка, в свою очередь, создавала мощнейший иммунитет против стресса и невроза. И песня же — один из основных инструментов формирования и настройки психологического архетипа — собственно того, что и отличает русских от нерусских. Теперь мы — не поющий народ. Отчасти и школа отлучила детей от исконных рече-песенных практик. Школа и должна теперь вернуть в жизнь практику повседневного пения. Разве это не достойная задача для учителя русского языка? Но, нет! Стереотипы предметного расчленения жизни, стоит заговорить о песне, перенаправят наш посыл к учителю музыки… А методика музыки — это ещё одна технология отлучения от музыки…
Можно, пожалуй, высказать догадку, отчего эти, а с ними и многие другие, не менее ценные частички нашего национально-культурного «генома», не практикуются в школе, а потому теряются навсегда.
Этого нет в программе!
Вот уж где кощунство: наш учитель — формалист! Или «маленький человек»! От него ничего не зависит!… У него программа такая…
А ведь такие «малые» литературные формы — самые массовые и древние языковые практики. Они были и остаются именно практиками в отличие от «разбора предложения на части…». Именно они адекватны возрасту, когда появляется систематическое обучение языку, и являются для ребёнка «грудным молочком», с которого должно начинать естественное языковое вскармливание. Естественная, сложившаяся тысячелетиями эволюция языковых форм от малых к большим, от простых к сложным позволит юноше взять тургеневский слог без толмача: это надо читать так, это этак.
Иначе говоря, содержание языкового образования должно стать культуросообразным. А способ воспитывающей работы с детьми обязан быть природосообразным — адекватным закономерностям психогенеза, включая закономерности развития речи.
Что любит ребёнок делать в языке и когда он проявляет себя в нём успешно? Делание с ребёнком в языке того, что он хочет сам, многократно усиливает эффективность воспитания.
К какому содержанию, к каким способам его представления, к каким формам деятельности ребёнок сензитивен в данном возрасте? Использование такого содержания и таких способов деятельности многократно усиливает эффективность воспитания.
Каково нормальное соотношение произвольности и непроизвольности в обычной жизненной практике? Именно такое соотношение режимов учебной деятельности существенно усиливает эффективность воспитания.
Человек обладает полимодальной системой восприятия, но мы отчего-то «грузим» его исключительно словесно, угнетая «правополушарный» и перегружая «левополушарный» функционал психики. Все дети «двухполушарны»! Использование в работе с детьми «двухполушарных» методов многократно усиливают эффективность воспитания.
Незавершённое действие запоминается в разы лучше завершённого. Построение способа работы в логике незавершённости многократно усиливает эффективность воспитания.
Вышеперечисленные психологические банальности хорошо известны, никем не опровергнуты, а в педагогическом обиходе — «зело полезны»! Но мы можем перелистать так с Вами весь учебник психологии, и на каждой странице найдём ту или иную закономерность психогенеза, которая грубо проигнорирована и романтичной, доходящей иногда до экзальтации, методикой литературы, и более прагматичной методикой русского языка. Проще говоря, в контексте закономерностей психогенеза методика русского языка и литературы как отрасль ужасающе безграмотна.
Боюсь, что и учебник анатомии, и учебник физиологии, и учебник психофизиологии, и любой другой учебник, раскрывающий закономерности природного устройства и функционирования человека, в той же степени, что и психология, оказались бесполезными в методическом деле.
Так что работы у нас по замене грамматической и литературоведческой муштры на воспитание любви к русскому языку посредством организации природосообразных и культуросообразных, а также привлекательных для детей языковых практик — непочатый край!
По крайней мере, одну такую — массовую и привлекательную для детей практику языковой жизни — чтение вместо «воссоздания звукового образа слова по графической модели» в начальной школе — удалось реализовать амурским учителям. В конце 80-х — начале 90-х масштабный эксперимент позволил отработать, проверить, оптимизировать и подготовить к массовому использованию принципиально новую технологию обучения.
Массовая результативность «стратегии любви» в начальном обучении русскому языку может быть перенесена и в старшую школу. Но ключевым шагом является сегодня появление у армии словесников нового стратегического ориентира — любви к языку, нового — культуросообразного — содержания, и новых — природосообразных — методов работы.
А будь Пушкин нашим арбитром, что выбрал бы он?
Грамматику и литературоведение с историей литературы, и пресловутые «знания» на выходе? Или привлекательные для детей языковые практики, опирающиеся на генезис речи, рождающие глубинное языковое чувство и неосознаваемую любовь к родному слову?