Когда я учился в школе, «Обломова» в программе не было. Вместо него мы читали «Что делать» Чернышевского. Потом произошла рокировочка — и с первого года своей учительской практики я стал читать «Обломова» со школьниками. Но у меня нет воспоминаний о собственном подростковом восприятии этого романа, на которые я мог бы опереться. А они бы очень пригодились, потому что роман архисложный, в нем есть о чем поразмышлять людям именно среднего и старшего возраста.
Вот некоторые мысли, которые занимают меня, пятидесятилетнего, в последнее время в связи с «Обломовым».
Гончаров в своем романе разделил человеческие противоположности и стал их исследовать. Оттого местами роман кажется искусственным, как бы классификацией явлений, выполненной ученым. Но фишка в том, что в реальной жизни эти противоположности спаяны. Гончаров это знает и предлагает читателю, познакомившемуся с классификацией, соединить разобранный паззл назад.
Не будь Штольца, Ольга не обратила б внимания на Обломова. Не будь Обломова, Ольга не поразила б Штольца своей глубиной, не развилась бы в ту женщину, на которую Штольц с удивлением взглянул не как на ребенка.
Не будь Штольца, Обломова съели бы Тарантьев с братцем — и не было бы той идиллии на Выборгской стороне, в которой воплотился его идеал. Как мог, так и воплотился. Не на сто процентов, но всё-таки. А какие идеалы воплощаются на сто процентов? Если так бывает, то это не идеалы. И у Штольца ведь похоже: «Андрей видел, что прежний идеал его женщины и жены недосягаем, но он был счастлив и бледным отражением его в Ольге: он не ожидал никогда и этого».
Не будь Обломова, в слиянии Ольги со Штольцем не было бы того зазора, несовпадения, той капли «собственного», которая необходима, чтобы человек не перестал быть собой и чувствовал свой путь. Вот у них тоже идиллия, вот Ольга вся доверилась Штольцу, вот они ничего не скрывают друг от друга и играют пьесу жизни в четыре руки.
Посреди этого полного счастья Ольга вдруг задумывается, хандрит, что-то томительное ощущает. Муж ей раскладывает ее тоску по полочкам, она опять бодра и весела – но разговор их неизбежно стремится к Обломову. Он для них какой-то пробный камень (лежачий). Ольга вдруг признается: «Есть что-то, что я люблю в нем, чему я, кажется, осталась верна, и не изменюсь, как иные...» — «Кто же иные? — в шутку вопит Штольц — Скажи, ядовитая змея, уязви, ужаль: я, что ли?» Ольга не ответит ему (вернее, он не даст ей ответить). Но это он, да. Вернее, и он: это все, кто не Обломов. Эти совокупные все не дадут ей того, что давал Обломов.
Ольга со Штольцем после брака нечувствительно изменили траекторию жизни. Они тоже попали в замкнутый круг, в цикл — и достигли внутри него своей полноты. Круг — обломовская фигура. Их пугает размыкание этого круга. Они относительно молоды и здоровы — и бессознательно хотели бы остаться такими всегда. Они старательно вытесняют из себя образы старости с ее немочами, недугами, горем, терпением, потерями. И тут закономерно возникает в их разговорах Обломов.
Он вечный ребенок — и они его переросли давно. Но он и вечный старик, он состарился давно, как будто проскочив за одно лето юность и зрелость. Его обихаживают, о нем заботятся, он не может ничего. Но это какая-то другая старость, безмятежная, округлая, наивная, непротестующая, простая, мирная и естественная.
Обломов — прошлое и будущее одновременно. Им страшно всматриваться в такое будущее, оно лишено для них смысла, в нем нет плодов и итогов сознательной и нервной жизни. Они не готовы к мудрому и бессознательному подчинению человека природе вещей. Обломов обогнал их, никуда не двигаясь, и ждет их с кроткой улыбкой на своем вечном диване за каким-то из поворотов их жизни. Они знают это — и не хотят в этом признаваться самим себе.
Если и имеет их жизнь какой-то высший смысл, то эта забота об Обломове. Это забота о самих себе, о своей старости, о том, чтобы мирно пересечь самую главную черту, какую нам заповедано пересечь.
Ну вот и как говорить обо всем этом со школьниками?
Что бы я сам понял в этих разговорах в свои шестнадцать?