Завела привычку ходить на большие выставки в минский Дворец искусств, и очень этому рада: не так много способов восполнить стремительно утекающий в темноту декабрьских ночей ресурс, а искусство – всегда такой способ. Из трех выставок, на которые я приходила сюда в последние месяцы – Art Minsk, «Осенний салон» и «Канцэпт 21» – «Канцэпт» показался самым слабым. Ну, или хандра заела (тоже вариант), или дело в том, что в одном пространстве ты третий раз видишь одних и тех же художников, но под разным соусом. Хотя справедливости ради: на «Канцэпте» перекликающихся с другими выставками художников было немного – возможно, именно поэтому они так бросались в глаза: выбивались. Давайте сразу договоримся: я не художественный критик, я журналист, который любит искусство. Да, я везде ищу смыслы, но многое оцениваю чисто эмоционально – задело или нет. Это в жизни я практикую «отключаем эмоции, включаем мозги», а вот при встрече с прекрасным (хотя художественное не всегда прекрасно, иногда оно устрашающе) нужно наоборот – мозги отключать, а эмоции включать на полную (заодно и проверим, много ли осталось). Так вот на «Канцэпте» меня мало что задело. Главное, ради чего я шла, был Алесь Родин, чей «Удивительный сон маленького ежика» так поразил меня на Art Minsk, что с тех очень я много всего прочитала о художнике. И те его работы, которые увидела на «Канцэпте», не разочаровали. Наоборот – ради одного его уголка можно было приходить.
Мой любимый Владимир Вишневский был представлен одной работой, но, как и все, что он делает, она заставила меня остановиться, рассматривать и думать.
Думать – вторая (хотя, скорее, все-таки первая) важнейшая вещь, ради которой мы ходим на выставки. Да и в театры тоже, и кино смотрим – все ради этого: чтобы испытывать эмоции в процессе и думать потом.
Вот, например, работа Анны Силивочник «Инвентаризация»: коробки, в которые мы упаковываем что-то, ненужное сейчас, но с которым трудно расстаться и которое – мы почему-то в этом уверены, хотя никаких оснований для этой веры на самом деле нет – нам обязательно пригодится потом. Просто коробки с наклейками. «Разве это искусство?», – спросит кто-то.
А тут вам стихотворение автора, заканчивающееся словами «А в промежутках липких и жутких В этой коробочке я». И тебя это бьет! Может быть, потому что я сейчас занимаюсь упаковкой таких коробок, расставаясь с маминой квартирой и находя себя в «скосах и сколах». Может быть, кому-то это откликнется не так или вообще не откликнется, а мне вот – рраз и наотмашь! Значит, я не зря сюда пришла.
Надежда Хмыль с «Уласцiвасцю аб'екта». Вот в горшке живое растение, а вот – оно же, но неживое. Дотроньтесь до обоих. Чувствуете разницу? Конечно, она очевидна! А теперь дотроньтесь до себя. Вы – живы?
Я люблю, когда искусство задает вопросы. Мне нравится, что «Сумленне» Марии Тарлецкой (хотя в самом произведении используется русский язык – «Совесть») оказывается одновременно и твердым, как гранит, и поддающимся коррозии, как металл, и полупрозрачным, как матовое стекло, и хрупким, как стекло оконное.
А рядом «Когнитивный диссонанс» Жанны Морозовой: булыжник в стеклянном гнезде. Мы все это знаем (иногда не знаем, но чувствуем), а художник – показывает. Ради этого стоит ходить на выставки.
И старый будильник в проржавевшей клетке – «Час» Алеся Мiхалевiча – тоже ты: установил себе границы и ограничения, а думаешь, что свободен. Неа. Но выход есть всегда.