И вот я здесь, трачу время, которое больше никогда не наступит.

И вот я здесь, трачу время, которое больше никогда не наступит. Я отказывался от всех, кроме самых поспешных удовольствий юности. Я отказывался от более серьезных удовольствий обучения в том, что когда – то – за исключением Афин-было университетским городом человечества, и в первую очередь его музеем и лабораторией. Если бы я читал и использовал те математические труды, которые Гермоген все еще хранил в своем подвале, насколько больше они могли бы отказаться, если бы я не тратил так много времени на это ублюдочное поручение Ираклия?

Я отвернулся от этого бескрайнего, залитого лунным светом моря и пошел обратно по мощеному пространству. Мои сандалии громко шлепнулись на мрамор. Возможно, далеко внизу у ворот дежурят несколько часовых, которые не дремлют. В противном случае, я, должно быть, единственный человек во Дворце, который не спит. Как они все могли спать в такую ночь, ускользнуло от меня.

Но все ли они спали? Я остановился и прислушался. Ничего. Ночь может обмануть чувства, сказал я себе. Я сделал еще несколько шагов, затем снова остановился. Я был здесь не один. На крыше был кто-то еще.

Я бы не назвал это пением. Я бы сразу это услышал. Это был скорее какой-то прерывистый, ритмичный шепот. Если я и не мог разобрать слов, то точно знал, что это было на родном языке египтян. Находясь в Александрии, я не удосужился ничего из этого узнать. Но узор из гортанных, коротких звуков был безошибочно узнаваем. Он доносился с дальней стороны крыши. Из-за парапетной стены, которая закрывала один из небольших двориков, я не мог видеть дальнюю сторону с того места, где стоял. Двигаясь теперь мягко, я прижался к стене и обошел ее.

Длинный и худой, лунный свет поблескивал на его голове, кто-то далеко перегнулся через перила, как будто кланяясь сквозь мрак над озером Мареотис чему-то на просторах собственно Египта, что лежало за ним.