Том спит на верхней койке над Мэтью столько лет, сколько себя помнит. Окрашенная в несколько слоев серой масляной краской, вторая от стены, двухэтажная кровать служила ему своей комнатой в общем доме. Да и ту приходилось делить.
В понятие дома также входили: кровати в шесть рядов; рыжий, склонный к занозам, пол из досок; грязные окна; однообразные будни; ранний подъем под хрип толстой нянечки из ночной смены, надушенной свежим утренним перегаром и ежедневное сползание с верхней полки в коричневые с черной подошвой потертые тапки на десяток размеров больше его ноги. Их ему принесла мама. Сказала, что они его отца. Том каждое утро стоял в них минуту другую, представляя себя тем взрослым, его отцом с 42 размером ноги, каким он мог бы быть. Стоял с закрытыми глазами пока Мэтью не начнет пихать его ногами в сторону. Время одеваться и умываться.
Еще начало зимы. Утро ничем не отличается от ночи. Свет привычных фонарей во внутреннем дворике.
Он первый вышел из общей комнаты на десяток с лишним мальчишек и свернул в комнату, что следовало бы называть ванной. Без двери, два унитаза без перегородок, длинное медное корыто с кранами вдоль стены. В пластиковом зеркале не разглядеть лица, вокруг все серо, забито паклей, спрятано за дощатыми коробами… в общем повеситься не на чем, зарезаться нечем. Такие правила в лечебнице. И одно окно на уровне ног уходящее вниз. Одно окно на два этажа с непременной решеткой.
За окном дежурный врач, рабочие курят у входа и незнакомая фигура мужчины в коротком черном пальто, проскользнувшая в дверь под окно. Очень грязное окно и малозначительная фигура.
Тома беспокоили не незнакомцы, а отсутствие матери вторую неделю в дни посещения по вторникам. Тем более у него на прошлой неделе был день рождения. На каждое мама приносила какую-то вещь от его отца, что занимали уже треть его вещевого ящика. А недавно обещала рассказать ему кто он, а может и позвонить ему, попросить придти, навестить. Отец хоть и бросил их когда Тома поместили в клинику из-за врожденного... Том не понимал чего. Он много чего не понимал из-за этого, но очень хотел увидеть отца, так как не помнил его лица. Он знал только поверхностное ощущение его присутствия через вещи в вещевом ящике.
Сегодняшний день вызывал у него беспокойство с момента когда он проснулся. За то время пока Мэтью натягивал портки, он уже дважды дошел от кровати в уборную и обратно. Да и было это почти одно помещение, из-за чего уже привычный для них запах канализации пропитал их матрасы и одежду. Всем было все равно.
Мэтью натянул рубашку.
Том метался. Он не понимал, он чувствовал что-то, что оставалось неприятно непонятным. Казалось, скомканное в горле чувство, как-то связано с тем, что другая, не утренняя, худая нянечка с приятным запахом говорила ему про маму неделю назад. Она сидела рядом с ним. Долго монотонно объясняла, а он не понимал. Мама должна была придти уже дважды. Может поехала к его отцу, она обещала. Ему что-то объясняли, не по расписанию давали сладости. Говорили про то, что есть кому о нем позаботиться, и что здесь ему хорошо. Он не знал где хорошо. Он не знал другого места.
Мэтью надел тапки.
Том снова стоял и смотрел вниз в окно в уборной.
Мужчина в пальто, с искаженной гримасой, кричащий, тянущийся к двери под окном, заломанный санитарами, требующий его к кому-то пустить, занесен своим конвоем в подвал напротив. В этот раз Том четко увидел его лицо через чистое пятно на стекле. Том смотрел. Ему запомнились его черты. Он решил, что на ближайшем уроке рисования он нарисует его. Хоть что-то новое запомнилось. А это здесь редкость.
- “Том! Выползай нахрен, ты че там?!”
Мэтью уже стоял в коридоре по дружески приглашая Тома идти за таблетками.
Мама не пришла в этот вторник. Отец не сказал что ее больше нет. Еще один муторный день в клинике. Связанный мужчина в подвале, что не смог сказать сыну что он пришел за ним, и оставленные до завтрашнего утра тапки с черной подошвой у кровати.
Наркотики стерли лицо в окне. На уроке Тома похвалили за рисунок. Черным карандашом, окно, в заснеженном дворе дежурный врач курит с санитарами и мужчиной в черном пальто.