Я была непосредственной участницей, а чем-то даже жертвой этой истории. Несколько лет назад я снимала однокомнатную квартиру. И все бы было хорошо, только время от времени хозяйка, пожилая женщина сильно за 70 наведывалась ко мне в квартиру для того, чтобы положить на антресоли в коридоре свои вещи.
Жила она не бедно, с мужем, который продолжал преподавать, дочерью, которая работала в школе и ничего не предвещало ее внезапной нищеты. Но на антресоли она стаскивала какие-то драповые пальто советских времен, цветастые «гэдээровские» пиджаки и однажды даже приволокла ночной горшок.
Горшок мы с ней не обсуждали, а про одежду она сказала так : «Вдруг заживусь на белом свете, а носить будет нечего». Стоила эта убитая однушка в 15 минутах от метро в Москве, скажем, 30 тысяч рублей. И когда меня окончательно доконали старые ватные одеяла на антресолях уже и шкафов с моими вещами, мне предложили двушку, ближе к метро, а метро – ближе к центру, но за 25 тысяч.
Знаете, в чем был подвох? Эта двушка была с чужими вещами. На тот момент мне это было удобно и я согласилась и переехала.
Было мне тогда около 40 лет. И я попала в квартиру своего детства. Те же книги, полученные на талоны за сданную макулатуру, раковины с надписью «Сочи, 1975», привезенные из отпуска, много советских артефактов, которые остались в общем-то, только на фотографиях.
Шкафы забиты вещами давно умершей хозяйки и постельным бельем, и верхней одеждой недавно умершего хозяина. В общем, вся квартира забита никому не нужными вещами. И мне было бы очень легко их выбросить. Потому что меня ничего с ними не связывало.
А хозяин, крепкий мужчина, лет 65 или больше (его умершему отцу было под 90), не мог разобрать эти вещи, или забрать к себе, или выбросить. Он предпочитал терять деньги, но не причинять себе боль расхламлением. Мы же понимаем, что эту пустую, без вещей двукомнатную квартиру он мог бы сдавать не за 25, а за 40 тысяч по ценам тех лет.
Только в одном из отделений допотопного серванта был классный столовый сервиз, чешкий, классический, толстого, но качественного фарфора, белый, с золотой каемкой.
Этот сервиз занимал целое отделение. Там было много тарелок всех видов и супница. Я вытащила себе две тарелки, побольше, для второго и поменьше, десертную. А салатник, он же миска для супа у меня был свой.
И каждый раз, когда я ела с этих чешских тарелок, в моей голове проносились слова, образы, которые в целом можно выразить так. Это было обращение к тем старикам, в чьей квартире я жила:
- Мне очень, очень жаль, что вы откладывали эту жизнь на потом. Что вы пользовались этой самой замечательной в вашем доме вещью, хорошей посудой, всего только несколько раз в жизни. Я сейчас как будто достала эти тарелки за вас, и делаю то, что вы не успели.
Мне правда было очень жаль этих людей и их жизни, отложенной на потом. И мне казалось, что все так понятно и так очевидно.
Но когда ко мне явился хозяин, ежемесячно проверявший, как тут его драгоценная квартира, и увидел в сушилке эти тарелки, было видно, что сказать неловко, но он не одобряет, что я их достала и ему жаль, что я ими пользуюсь.
Мне стало страшно, что второе поколение ради вещей малой ценности готово отложить свою жизнь на потом.
Прошло несколько лет. В свою новую квартиру я купила новую посуду. Не специально, ттак вышло, по дизайну подошло, и вообще это наилучший вариант, мои новые тарелки оказались наподобие тех, чешских. Белые с золотой каемкой, а некоторые – просто белые.
Один, самый первый раз я подумала, класть ли на новую тарелку кусок курицы - же буду отрезать от него кусочки ножом и на новой тарелке пропадет первозданный блеск, может, найти какое блюдце из старых… И вдруг словно током, картинка из прошлого – осуждающий взгляд старика на чешские тарелки в сушилке. Нет!!! Это тарелки для меня, а не я для тарелок, не хочу еще одной отложенной, пропущенной жизни!
Может быть, я бы не осознавала это так остро, если бы не видела эти останки сбереженных вещей. Я больше ничего не храню на потом, потом что оно никогда не настанет. А вы?