В тот день, когда Сергей Сельянов попросил меня за одну ночь перевести сценарий фильма “Про уродов и людей”, мне было 26 лет и я изучал русский язык четыре года.
Это недлинный срок.
Хочу рассказать, как я выучил ваш язык и почему.
До приезда в Россию у меня было всего несколько уроков, я знал алфавит и примерно тридцать слов.
В Англии на втором курсе в университете в Норвиче, где я изучал литературу и кино, мы с подругой и другом-южноафриканцем, который тоже собирался стать писателем, однажды сильно напилИсь после лекций и решили, что надо бы выучить русский язык.
Мы уже прочитали все русские книги в серии “Penguin Classics”: Лермонтова, Гоголя, Толстого, Достоевского, Чехова и спорили о том, кто был лучше. Но были уверены, что русская литература – выше всех.
К тому же, пингвиновские книги были красивыми, с исторической картиной на обложке и черными спинками, которые выглядели очень круто вместе на полке.
Из бара мы тут же отправились записаться на вечерние курсы русского в соседней школе. Английского и учебы в университете нам было мало.
Примерно в таком же веселом состоянии я оказался и на первом уроке.
Немолодая учительница, любительница Пушкина, спросила тогда у класса: “Кто-нибудь из вас видел когда-нибудь русского человека ... живьем?”
Из тридцати человек в возрасте от двадцати до семидесяти руку не поднял никто.
Учительница рассказала нам, что русские очень интересные люди и что она один раз даже была в Ленинграде, который раньше назывался Санкт-Петербург - очень красивый город с большим количеством дворцов.
Мы все очень удивились: как ей удалось туда попасть?!
Она объяснила, что на самом деле это не сложно: у России есть представительство в Лондоне, где можно купить недорогую путевку, хотя и выходит дороже, чем отдохнуть в Испании.
Еще она предупредила, что в Ленинграде люди очень хорошо помнят войну и страшную блокаду, поэтому нельзя говорить по-немецки на улице, а то могут накричать или даже хуже.
Я посетил всего пару занятий и вскОре закинул свои планы по изучению русского языка на дальнюю полку.
Но 14-го февраля девяносто первого года, в день святого Валентина, в своем почтовом ящике на факультете (так называемом “pigeon hole”, или “голубином гнезде”, где преподаватели оставляли нам записки и оценки), я нашел конверт.
На открытке было всего шесть букв, написанных от руки: W Y G O W M и вопросительный знак.
Will You Go Out With Me?
То есть “Встретишься со мной?”.
Я сразу представил себе Левина и Кити, как они сидят вдвоем у ломберного столика, среди других гостей, но далекие от всех. Мелом на зеленом сукне Левин пишет признание в любви, используя только первые буквы слов, а Кити все понимает.
Мы только что прочитали “Анну Каренину” на курсе европейской литературы у профессора Джорджа Хайда, специалиста по Набокову.
Недалеко от почтовых ящиков на стене висели списки всех курсов и студентов.
Я просмотрел имена и фамилии всех, кто был в моем классе у профессора Хайда и нашёл инициалы АК – Анна Кизби.
Я сразу ее вспомнил, она сидела прямо напротив меня и была очень красивая.
У нее была очень светлая, нежная кожа, красивые глаза необычного синего цвета и еще она часто краснела – она была такая же застенчивая, как и я.
А еще Анна была почти на голову выше меня, у нее была фигура богини и очень длинные ноги.
Я нашел ее в библиотеке, собрался с духом и пригласил на свидание. Она залилась румянцем, улыбнулась и согласилась.
В тот вечер мы пошли в паб на Unthank Road, потом поцеловались по дороге домой и встречались до самого конца университета, а потом расстались.
После окончания университета я начал работать в Лондоне, а она уехала в Америку, где осталась надолго.
Моё сердце и уверенность были разбиты.
Я работал недалеко от Флит-стрит в адвокатском центре Лондона, в районе вокруг Олд-Бейли и Ченсери-лейн. В обеденные перерывы я обычно гулял по Темзе от школы, в которой раньше учился, у моста Черного Фрайера до ПарлАмента и обратно, и размышлял о том, что же мне делать дальше.
На последних страницах лондонской газеты я нашел маленькое объявление, буквально несколько строк: “Курсы русского языка в России, маленькие группы, занятия 3 часа в день, 5 дней в неделю, 400 фунтов в месяц, с жильем в русской семье – плюс еще 100 фунтов. В Москве, Петербурге или в Воронеже. Приглашение и визу сделаем.”
Такие деньги у меня были, столько я уже заработал.
В юридической конторе, где я трудился, мне рассказали, что один из молодых партнеров уже бывал в России несколько раз, и даже имел там какой-то бизнес, что-то связанное с химией. Они сказали, что он достаточно эксцентричный человек: ходит с моноклем, носит плащ и цилиндр. Я как раз случайно встретил его в коридоре и спросил про Россию.
“Там интересно, поезжай,” – ответил он.
Я спросил – “Петербург или Москва?”
Он сказал, что лучше ехать в Петербург – там люди поприятнее.
Я позвонил по этому объявлению и стал искать билет.
В ноябре девяносто третьего года мама отвезла меня в аэропорт.
До этого мы съездили в “Брент Кросс”, первый и единственный в то время молл в Англии, и купили мне две больших зимних куртки и промышленное количество мыла, шампуня и, почему-то, гигиенического талька. Мама сказала, что мы не знаем, может быть в России этого нет.
В самолете я сидел рядом с молодым русским специалистом, который сказал, что был в Лондоне по работе, как-то связанной с компьютерами.
Я рассказал ему о том, что очень люблю русскую литературу и хочу выучить русский язык, поэтому купил курс на шесть месяцев и буду учиться. Он пожелал мне удачи.
Когда самолет приземлился, все достали с багажных полок огромные куртки и сразу начали их натягивать. Еще все надели большие рукавицы и очень впечатляюще- прикольные шапки, у нас в Англии таких не было.
Автобус отвез нас в темное и тихое здание. По коридорам ходили люди в униформе и тоже в огромных шляпках.
Молодой человек, одетый по-военному, проверил мои паспорт и визу. Он тоже сидел в толстой куртке. Было промозгло.
Потом таксист на Жигулях повез меня по Московскому проспекту.
На улице было страшно холодно, мела метель, освещение везде было слабое, слякоть, коротенькие жигулевские дворники взвИзгивали.
Вдруг сквозь узкую раму лобового стекла я увидел солдат – они размахивали флагом, в руках винтовки, штыки торчали, рвались вперед. Застыли в металле вокруг острого столба.
Это было начало девяностых, самый пик гранжа. Из магнитолы, в очень плохом качестве, как будто через телефонную линию, жужжала Нирвана, песня “Rape Me.”
Таксист повез меня дальше по Московскому к сталинскому дому почти у Обводного канала и оставил с Людой, хозяйкой комнаты в коммунальной квартире.
Люда жила в этой комнате со своей двенадцатилетней дочкой Катей и с рыжим котом Князиком. Готовясь к моему приезду, они затащили диван в чулан при кухне и собирались жить там, оставив мне свою комнату с большими Окнами и ковром на стене, по которому Князик карабкался до самого потолка.
Они не говорили по-английски, я не говорил по-русски, поэтому мы общались жестами. Я предложил поменяться спальнями, но Люда с Катей отказались. Мы договорились вместе ужинать в моей комнате. Так и жили, я надеюсь, дружно.
Во второй комнате, в коммуналке жила соседка, злобная бабуля, которая то делала вид, что нас не существует, то шипела на нас с лютой ненавистью.
Каждый день я ездил на Васильевский остров домой к преподавательнице Тане.
Таня грузила меня огромным количеством правил и еще большим исключений. Я исписал целую тетрадь грамматическими таблицами, страница за страницей, нескончаемый список окончаний и согласований. Я выучил всё это за 2-3 недели и давно уже забыл.
Мы работали по 3 часа каждое утро, один на один.
По дороге домой у метро Василеостровская я покупал пирожок с капустой, (большой, теплый, квадратный, очень вкусный) и съедал его на морозе среди ларьков. Их было штук двадцать, такая маленькая железная деревня с глубокими лужами между ними. Там же я курил перед входом в метро сигареты “Союз-Аполлон”.
И ехал домой к Люде и Кате, где на столе, рядом с моими учебниками, меня ждала тарелка открытых бутербродов с ветчиной или сыром и с маслом, нарезанным толстыми квадратными пластинами.
Чтобы быстрее выучить язык, я начал читать книги и выписывать все незнакомые слова на полях вокруг текста. Первая книга была “Иван Дурак”. Вторая – Агата Кристи в переводе, язык простой, много диалогов, никаких неожиданностей по сюжету. Третья книга была уже солидная, историческая биография Распутина. Первые страницы этих книг были черные от моих каракулей, но уже к концу первой главы пробивался свет, а последние страницы оставались почти чистые. Дело двигалось.
По вечерам я ходил на рок-концерты, так же, как я обычно делал в Лондоне.
Я успел побывать в Ленинградском рок-клубе до его закрытия, в Там-Таме, в Десятке, был и в Горе и в Норе и в Фишке – когда она была еще на четвертом этаже полуразрушенного дома на Пушкинской 10.
Ходил на концерты в полузаброшенные, темные дворцы культуры, был на Поп-механике Курехина в БэКаЗэ и на “Аукцыоне” на праздновании дня рождения какого-то битла.
Я учился хорошо. На концертах познакомился с другими иностранными студентами, изучающими русский, и мог сравнить.
В девяностые годы европейские и американские студенты в России были из строго определенных классов – среднего и высшего. Они учились в хороших школах, часто платных, где хорошо преподавали языки, иногда даже русский. Они изучали русский язык два года в университете и потом приезжали в Петербург на год, чтобы попрактиковаться.
За несколько месяцев я был уже на их Уровне.
Но Этого было недостаточно.
В нашей коммуналке была проведена отдельная телефонная линия, Люда сказала, что она вЫторговала ее на работе, и что для России это очень большая удача – не всем так везет.
Телефонный аппарат стоял на тумбочке в моей комнате, и через оператора я мог звонить домой родителям.
Вот сижу я как-то однажды один вечером, ем бутерброд, изучаю таблицы и вдруг звонок. Оператор просит меня дождаться соединения с Великой Британией.
“Тооооооb! How’s Russia? It’s Ian!”
Иан был моим самым близким другом. Я знал его с десяти лет, он был мне как старший брат. В детстве мы вместе занимались яхтингом, выиграли даже несколько чемпионатов. У нас у обоих были мотоциклы, мы носили косухи, черные мартинсы и подворачивали черные джинсы Levy 501’s. Мы оба фанатели от музыки и ходили на концерты в пабы в Лондоне.
Я сказал Иану, что все очень плохо: солнечного света нет даже днем, город я еще не видел, потому что всё время смотрю вниз себе под ноги, чтобы не поскользнуться, головы не поднять, еще езжу туда-сюда на уроки, ничего не понимаю, никого не знаю, одни грамматические таблицы и разговоры на топиках, мысли суицидальные и пабов нет.
“Тоб, ты не волнуйся, мы сейчас тоже едем в Россию! Ты переедешь в Москву, будешь работать у нас переводчиком, будешь мне помогать, я уже обо всем договорился!”
Иан был художником и промышленным дизайнером, он учился в Королевском Колледже Искусств – RCA – в Лондоне, где выиграл много призов. Его однокурсник Давид был инвалидом, ездил на коляске - я его тоже хорошо знал, однажды мы затащили его прямо в этой коляске на вечеринку на последний этаж.
С группой товарищей из RCA они создали негосударственную организацию “Motivation” и открыли заводы по производству детских инвалидных колясок в Бангладеше и Индонезии.
Идея была простая: ребята из “Motivation” все придумывают и организовывают, а в итоге всё финансирование, материалы, детали и сотрудники должны быть местные.
И вот сейчас они собрались делать тоже самое в Москве.
Я честно признался, что русский еще не выучил, а там наверное своя специфика - сложные дизайнерские термины и словечки, на что Иан ответил, что это все фигня – он перезвонит через несколько дней и скажет, когда мне надо приехать в Москву.
Вот тогда я и прошел настоящий спецкурс русского языка, о котором мои конкуренты и прочие иностранные студенты, изучающие русский, могли только мечтать.
Пока они шлялись по экскурсиям в Эрмитаже и в музее-квартире Блока, мы с Ианом в рабочих комбинезонах и касках совершали марш-броски во внутренних дворах и на промышленных производствах, за индустриальными кулисами Великой державы.
Мы искали поддержку для нашего благотворительного проекта в грязных инженерных цехАх, в пустых ангарах, ходили по бесконечно-длинным, безлюдным коридорам административных зданий в поиске помещения.
В Петербурге моя разговорная практика состояла из: “ай лив ин а хаус, ай хэв а бразер”, а в Москве я вел беседы с директорами заводов, договаривался с рабочими, учился разговаривать и торговаться с таксистами.
Первое время мы базировались в научно-исследовательском институте, пока местный партнер, который нас пригласил в Россию, не слился.
Иан выдал технарям в НИИ железную трубу, длинной полметра, и техническое задание. Он попросил согнуть железо по особому радиусу, хотел проверить точность их технических возможностей, а заодно, понять - сможем ли мы работать с ними дальше?
Через несколько дней нам принесли обратно трубу, счет на несколько сотен долларов за проведенную экспертизу и записку с результатом, в которой значилось: испытание прошло неудачно.
Труба выглядела так, как будто ее крепко держали на железнодорожных рельсах и пустили по ней грузовой состав.
Еще я возил Иана в детский дом, чтобы он поговорил с ребятами и понял, какие коляски им нужны.
Иан, как и я, фанател от мотоциклов и машин, мы знали все модели и постоянно их обсуждали. Он говорил, что когда придумывает коляску для детей, то хочет, чтобы в итоге получилась мощная колесница, самая крутая тачка на детской площадке.
Когда мы приехали в детский дом в первый раз, то я внутрь не попал: нам дали разрешение на посещение только для дизайнера и физиотерапевта, а я ждал в машине.
Иан вышел, сел назад, долго молчал, а потом начал плакать. Он сказал, что нет никакого смысла здесь делать коляски, ездить по Москве дети всё равно никогда не будут, мы должны срочно сделать им стулья – стационарный модуль из фанеры, который он уже придумал. Тогда дети смогут хотя бы сидеть, а не ползать по полу.
В итоге, мы всё-таки построили заводик, и он много лет работал. Принцесса Диана специально приехала на открытие, и это был ее единственный визит в Россию.
Иногда по вечерам мы с Ианом выпивали в новых ирландских пабах в центре Москвы, но не часто.
Это были дорогие заведения, рассчитанные на первых иностранных инвесторов, налетевших после развала Советского Союза.
Они сидели в костюмах, пузатые и потные, в окружении валютных проституток.
Может быть, это городской миф, но ходило две версии, почему в начале девяностых в Москве именно ирландцы первыми открыли бары и магазины.
Первая очень простая: еще с советских времен чиновники всегда летали в Америку через Аэропорт Шеннон в Ирландии, и пока самолеты заправлялись, они посещали дьюти-фри и бары. Поэтому когда началась перестройка, то уже хорошо знакомых ирландцев пригласили в Москву первыми.
Другая версия гласит, что КГБ уже давно сотрудничали с Ирландской республиканской армией, и вот так появились первые совместные предприятия эпохи первоначального накопления.
Я ничего про это не знаю, это были просто разговоры в пабе, да и все равно пить там нам было не по карману. Мы пили дома, местный ларек с маленьким окошком за железной решеткой в белой глухой кирпичной стене стоял прямо напротив нашего подъезда на Шаболовской.
Затаривались там пивом, шли домой, слушали музыку и разговаривали.
Была и веселая сторона моего спецкурса русского языка с Ианом. Это началось еще с его первого звонка мне в Санкт-Петербург.
В Англии мы с Ианом обычно курили анашу перед концертами, поэтому моей первой мыслью после нашего разговора было – вот будет круто, если я появлюсь в Москве с таким шикарным подарком: и язык выучил за два месяца, и наладил все необходимые связи – Тобин Томасович уже свой среди чужих!
В Питере у меня была знакомая по рок клубам – девушка-хиппи, сексапильная красавица Дина. Она давно уехала из России, сейчас живет в Канаде, но тогда жила у своего отчима, известного джазового музыканта Давида Голощекина. Я поехал к ней на 9-ю Советскую практиковать русский язык и узнать, как купить марихуану, или «сплиф», как мы с Ианом это называли.
Дина ответила, что это не проблема и спросила, сколько мне надо. Я не очень представлял, как это делается в России, у нас дома была имперская система единиц, всякие там фунты и унции, а тут все как-то по-другому называлось, поэтому я предложил просто купить мне на пятьдесят долларов.
Дина сказала, что этого будет многовато и посоветовала купить на двадцать.
В день отъезда в Москву, мы встретились у метро где-то в новых районах. Долго шли по темным улицам и скверам, разговаривали, прокатились на трамвае и наконец оказались в тесной квартире, типа хрущевке.
Друг Дины познакомил нас со своими родителями, они угостили нас чаем с печеньями на кухне, а потом мы закрылись в его спальне и сидели на кровати.
На стенах висели постеры с эльфами и гоблинами, мы обсуждали Толкиена и группу “Аквариум”. Динин друг играл нам на гитаре, пел песни и его подруга подпевала. А я представлял, как я расскажу потом Иану про свой полет сквозь время к советскому Вудстоку, в самый хиппи-Мордор, чтобы добыть для него драгоценный подарок.
Вскоре я сказал, что к сожалению мне пора торопиться, у меня поезд, и положил на стол свои двадцать долларов.
В Лондоне за эти деньги я получил бы маленький кусочек черной резины, размером с ноготь большого пальца, который обычно заворачивали в пищевую пленку, чтобы не пахло. Дома мы разогревали его над зажигалкой и крошили в самокрутки.
Хиппи-толкиенист открыл шкаф, порылся внутри и выставил на стол большую пятилитровую стеклянную банку. В такой солят огурцы. Банка была забита до упора свежей пахнущей травой. Такого я в жизни еще не встречал. У нас в Англии этого просто не могло бы быть.
Я покрылся холодным потом и в панике посмотрел на Дину – как я повезу это в поезде?
Я и так опасался ехать на поезде в России, у нас в Англии ночных поездв не было, только в Шотландию, и ассоциации были из самых стремных.
Дина, уже сильно обкуренная и счастливая в своем мире альпийских полян с эльфами, сказала, что все будет окей – мы просто завернём всё это добро в газету и спрячем в нижнем белье. Вот так на Московском вокзале я садился на свой первый ночной поезд в России, дрожа от страха и с очень странной походкой.
Зря, кстати, волновался на счёт запахов: мои соседи по купе сразу развернули хлеб, сыр и жирную, вонючую колбасу. А когда они узнали о том, что я англичанин, то даже предложили бутерброды и сделали сладкий чай.
Для многих русских в девяностые я был первым англичанином или даже иностранцем, которого они встретили в жизни. У них всегда было много вопросов, и почти все, особенно в этих первых разговорах в поездах, советовали мне посмотреть один и тот же русский фильм. Они рассказывали про иностранца в фильме “Осенний марафон”, который тоже изучает русский язык и тоже занимается бегом. Все всегда задавали с большим интересом один и тот же вопрос:
«А у вас в Англии … вытрезвители есть?».
На эти двадцать баксов мы с Ианом полгода ходили по Москве в прекрасном тумане и очень хорошо работали.
Помещение мы нашли -- школьный флигель. Мы наняли бригаду русских работяг, но те, получив аванс, моментально спились.
Однажды мы пришли проверить прогресс стахановцев и нашли их в отключке на полу между партами, посреди пустых бутылок и открытых консервных банок.
Мы их сразу уволили, отремонтировали флигель сами и, чтобы экономить время, стали ездить на стройку на метро, где я сделал для себя судьбоносное открытие: в России меня все время принимают за грузина, армянина или другое лицо кавказской национальности с уклоном в Среднюю Азию.
Московские менты постоянно останавливали нас в метро для проверки документов, рассматривали мою фотографию в паспорте и отказывались верить, что я англичанин. Они всегда говорили, что версия очень сомнительная и что будем разбираться в отделении.
Это стало для меня полной неожиданностью. То, что меня здесь все время принимают за южанина, преследует меня всю мою жизнь в России. Примеров тому море.
Пару лет назад меня пригласили дать интервью на Youtube, на русском канале о том как живет настоящий англичанин на берегах Невы.
Вот комментарий:
“Че то даже не вериться, что он англичанин…”
“Ведущий больше похож на британца чем этот британец.”
“Это же наш Отарик! Я его знаю!”
“Удивительно насколько внешность может быть обманчива…Если бы я встретил этого британца на улице то скорее всего принял бы его за таджика. Какого-нибудь продавца овощей с рынка.”
“Он мне напоминает Сосо Павлиашвили.”
“Привет Дядя Ашот, ты в Москва уехал? Мама сказала, что ты в Азербайджана на командировке!”
Меня столько раз в жизни останавливали менты, чтобы проверить документы и задержать, особенно после терактов (из-за напряженной обстановки в 98 я не попал на съемки «Брата-2» в Москве), что Леша Балабанов, ради шутки, попросил меня отрастить бороду и сыграть террориста в фильме «Война». Я сказал, что вообще-то я борец за свободу, но согласился и в фильме бегаю по горам с автоматом как шахид и стреляю в русских.
И это не только вопрос моей внешности.
Я работаю на одном русском музыкальном телеканале, и мудрые хозяева холдинга решили дать мне передачу – подумали, что с моим закадровым голосом, с таким легким стильным английским произношением получится очень классно.
Получили сотни писем.
Цитирую одно: “Ну какой из него англичанин!? Акцент совсем не английский от слова совсем, у него одна Р его выдает с головой, они всегда ее произносят мягко, у него постоянно проскакивают нотки наших гастарбайтеров, таких нет в английском языке. И менталитет у него не английский. Тот, кто живет в UK, со мной согласится, даже обидно, что выдает себя за британца и люди считают, что они все такие, а это не так!”
Всё это только смешило владельцев холдинга. С самого первого дня нашего знакомства они говорят, что я вру, и никакой я не англичанин, а какой-то грузинский Остап Бендер, который пытается их обжулить.
Поржали, оставили передачу мне, и я веду ее до сих пор.
Да ладно я! Когда менты останавливали нас в Москве, мой бедный друг Иан страдал еще больше.
У него по материнской линии в роду были какие-то итальянцы, и он сам темный, щетИнистый. Даже дома в Англии, где мы только очень смутно представляли, что такое Кавказ или кавказец, да и вообще никогда не слышали про все ваши этнические различия, даже у нас все как один говорили, что Иан ну просто вылитый осетин.
И вот мы с Иэном каждый раз представали перед ментами в своей рабочей одежде и в мохнатых ушанках, и я, слегка обдолбанный, на дининой траве, пытался объяснить со своим стильным акцентом, что на самом деле мы англичане – даже яхтсмены – и мы ничего здесь не нарушаем, мы просто едем на стройку.
А Иэн широкой улыбкой пытался создать впечатление хорошего человека, но в его глазах просвечивал страх – он же русского не знал, недавно только спустился с гор, не понимал, о чем большие люди разговаривают.
И этот страх, на самом деле, был совершенно реальным.
Мы выросли на британских и американских фильмах и сериалах, где русские в униформе все время всех останавливают, чтобы проверить документы. Они ведь всегда чуют, что что-то не то. И через пять минут ты уже прикован к столу в подвале на Лубянке, а твои яйца в плоскогубцах у этих мерзавцев, и они орут на тебя, требуя рассказать, на кого ты работаешь. И не отстанут, пока ты не предашь Ее Величество и не расскажешь всё про производственные мощности манчестерских заводов.
Все эти образы до сих пор живы в моей голове и всплывают всякий раз при встрече с любым представителем русской власти, будто ГАИшник, ФСБшник или кассирша в Сбербанке. Что-то не так с документами – звонок старшему – “у нас тут какой-то грузинский шпион” – и вот сейчас решится моя судьба, плоскогубцы готовы.
В общем, Москва меня не очень хорошо приняла тогда и на выходные я ездил обратно в Петербург, где и живу до сих пор.
В Питере у меня уже была туса, а самое главное -- она была русская, и я мог продолжать учить русский язык.
В клубе “Wild Side” на Обводном канале я познакомился с Сергеем Афониным -- деканом английского факультета нового Института иностранных языков. Это было первое учебное заведение такого рода созданное в Петербурге, а может и в России, после развала Советского Союза.
Мы сошлись на музыке, Декан знал разных рок-музыкантов и журналистов, он раньше сам писал в самиздатовском журнале “РИО” -- Rock In Opposition. Каждый вечер мы ходили на концерт, а потом всей компашкой искали ближайший ларек, набирали полные рюкзаки Балтики тройки (новый пивзавод успели открыть как раз к моему приезду) и шли в деканат на улице Правды бухать, слушать музыку и болтать по-русски.
Они все очень хорошо говорили по-английски, но приняли мою просьбу говорить со мной по-русски, за что я им очень благодарен, -- мечта студента, меломана и алкоголика.
Потом мы с Деканом начали брать халтуру.
Институт был вечерним, поэтому мы работали по ночам после занятий, до открытия метро в полшестого утра или еще дольше.
Декан сидел слева от меня, пиво или сигарета в одной руке, в другой распечатка русского текста, и читал вслух на почти идеальном английском. Я вслепую набирал текст на компьютере, одним глазом поглядывая на оригинал и исправляя ошибки.
В этом процессе я наблюдал за преобразованием слов, как одна конструкция ложится на другую или не совсем ложится, как этот процесс переживают смыслы, как они искажаются или пропадают совсем.
В любой момент я мог остановить Афонина и задать вопрос, и мы их обсуждали, пока ходили по ночному Петербургу, под снегом, по пустым и тихим улицам, в поисках круглосуточного ларька.
Скоро я начал переводить один, километрами и очень быстро. Я работал в изданиях, в которых меня держали за то, что я мог перевести весь номер за одну -- максимум две ночи. Если я что-то не понимал, то звонил автору и спрашивал.
В те времена я переводил всех ведущих авторов статей, книг и сценариев, поэтому звонок от Сельянова, наверное, был вопросом времени.
Питер – город маленький, и такой английский резидент, да еще с таким русским образованием – один.
* * * * *
В самый первый раз, когда я сел за стол с Сельяновым, у меня было еще одно очень сильное и конкурентное преимущество. Я нигде и ни с кем не торговался. Мы с Сельяновым вообще не обсуждали стоимость работы.
Мы обсудили текст, который он мне дал на магнитной дискете, и пожали руки.
На следующий день Леша Балабанов, который хорошо знал английский язык, принял мой перевод, и я начал работать с ним, и работал до самого конца, наш последний разговор был за несколько недель до его смерти.
Раньше у меня было очень много разговоров с Сельяновым. При любой возможности я шел к нему на Ленфильм, сначала за дискетами, позже за флешками, позже просто так, но всегда с вопросами.
Я понимал, что сильно достаю его своими разговорами, но он это всё терпел, всегда давал ответ, и за это я ему очень благодарен.
Мне это все было страшно интересно: что мы снимаем, зачем, как это делается и для кого?
И сам по себе Сельянов очень интересный человек.
В те времена он всегда носил темный пиджак и темные брюки. Высокий, угловатый, с черной бородой. Мне он ужасно напоминал Авраама Линкольна, но только с архирусской харей -- во ВГИКе у него была кличка “Достоевский.”
Ему не хватало только черного цилиндра, и когда режиссер Тимур Бекмамбетов объявил, что собирается экранизировать книгу “Президент Линкольн: охотник на вампиров”, я был уверен, что он сговорился с Сельяновым. Я легко мог представить, как Михалыч, со свойственным ему раздражением, всаживает серебряный кол в сердце несчастного упыря-рабовладельца.
Он мало говорит, предпочитая работать с паузами -- страшные, бескрайние пустоты, в которых он оставляет тебя в полном одиночестве обдумать всю степень кретинизма того, что ты только что ляпнул.
Я много курил и постоянно кашлял, но у Сельянова были чудовищные приступы кашля. В его легких спал дракон, который периодически просыпался в яростном настроении, и тогда Сергей Михайлович начинал корчится, катаясь взад и вперед на колесиках кресла, хрипя в борьбе за жизнь, пытаясь усмирить дракона.
Издаваемые им звуки были низкие и оглушительные, как из адского подземелья.
Эти приступы могли длиться долго, оставляя его расплющенным в кресле, только голова виднелась над рабочим столом и холодный взгляд пристально упирался в тебя.
“Извини, Тобин. Ты говорил.”
А в другой раз дракон вдруг отступал прямо в середине боя, вмиг оставляя Сельянова с полным сознанием и совершенно здоровым дыханием. Сначала он не мог понять, что с ним было, а потом вдруг улыбался, как младенец от неожиданного счастья. О! Снова выжил!
У нас случались стремные истории.
Спустя пару лет после нашего знакомства, в августе девяносто восьмого, мы с Сельяновым сели на самолет в Америку, в Чикаго, чтобы встретить там местных продюсеров и договориться о съемках фильма “Брат-2”.
Атмосфера во время полета стояла напряженная: буквально за несколько дней до этого рубль и русская экономика рухнули, все инвестиции и расчеты на будущее накрылись, зарплаты моментально обесценились, и во всей России началАсь паника.
Пассажиры, смотрели в бездну, было тихо, люди мало разговаривали, каждый думал о своем.
Я представлял, в какой финансовой яме оказался Сельянов: Балабанов уже начал съемки в Москве, деньги были потрачены немеренные, которых уже не вернуть. А с учетом нового курса, съемки в Америке стали стоить в пять или даже в шесть раз дороже. И это только в том случае, если вообще остались инвесторы -- я не знал, откуда Сельянов брал деньги.
На пересадке в Стокгольме, мы долго ходили по коридорам аэропорта в поисках курилки, маленькой застекленной комнаты на два-три человека, которую мы быстро оккупировали.
Напротив курилки стояла телефонная будка.
Сельянов долго возился с монетками, пытаясь дозвониться до Москвы.
Сквозь сигаретный дым, через стекло я видел, как он с трудом набирает номер, набирает еще, коротко разговаривает с одним человеком, потом долго с другим.
Когда он вернулся обратно в курилку и ничего не сказал, у меня хватило ума не задавать своих умных вопросов про кинопроизводство.
Где-то над Исландией Сельянов повернулся ко мне и сказал, что финансирование картины накрылось, инвесторы ушли, и Аэрофлот даже не выдает обещанные билеты.
“Летим в Чикаго, смотрим город, все сворачиваем и едем обратно.”
Сельянов отвернулся и продолжил думать о своем, а я думал о том, что ждет меня дома в Питере.
Я тогда только что специально уволился из журнала, чтобы поехать на съемки, -- мог бы вернуться обратно, но перспективы там были тоже не самые светлые.
В день краха мы всей редакцией пошли в мексиканский ресторан около Апрашки, чтобы обсудить общее горе и что будет дальше. И колумнист и серый кардинал журнала Лев Яковлевич Лурье, человек, который редко дает конкретные ответы, сказал, что Россия отброшена на десять лет назад и нас закроют.
Когда нам принесли счет, цены за наши модные бутылки “короны” с кусочком лайма в горле уже пересчитали по новому курсу и вышла астрономическая сумма.
В Чикаго, чтобы сэкономить валюту, мы с Сельяновым сняли один номер на двоих. Лежали вдвоем на наших отдельных кроватях, и курили сигареты из дьюти фри в потолок. Город не смотрели.
На следующий день встретились с местной кинокомпанией, чтобы обсудить съемочный план.
Американцы ничего не знали ни про крах рубля, ни про грядущий русский дефолт, поэтому было очень много смолтока о том, как “первый раз мы работаем с русскими, как это все интересно, мы в России ни разу не были, и когда мы все-таки увидим первые деньги?”
Сельянов не улыбался, хмуро кивал, мало чего говорил, и периодически содрогался от таких приступов кашля, что американцы не знали - скорую ему вызывать или священника со святой водой изгонять бесов.
Американцы тогда уже не курили, поэтому мы с Сельяновым обсудили план действий во время перекура на улице.
Он сказал, что полетит в Москву и найдет деньги, а я останусь в Чикаго подготовить съемки с американцами. Но в любом случае, у нас не будет денег, чтобы нанять местных киношников в Питтсбурге и в Нью-Йорке. Как перевозить съемочную группу, аппаратуру, где жить, договариваться с объектами, найти актеров, получать всякие разрешения на съемки – это все на мне.
Он сказал, что сейчас мы найдем банкомат, он снимет сколько сможет и оставит мне, а сам полетит в Москву и найдет еще.
Банкомат нашли на соседной улице, был час пик, машины бибикали, стояла жара. Сельянов сунул карту, а я переводил инструкции. Ему удалось снять 1500 долларов.
Я сказал, что у меня на карте есть еще шесть тысяч своих, так что на первое время должно хватить.
Забрали из гостиницы вещи и Сельянов улетел…
* * * * *
Но мой самый интересный разговор с Сельяновым был чуть раньше, когда я только перевел сценарий “Брата-2”.
В офисе на Ленфильме я спросил у него: “Вам не кажется, что сценарий расистский?”
Меня тогда не очень волновало описание украинцев, я мало что знал о них и не разбирался в этом вопросе. Для меня это все было на уровне наших шуток про шотландцев и ирландцев – просто прикалываемся.
Меня не очень волновало и описание негров, или афроамериканцев, как я перевел это в сценарии.
Все эти образы были взяты из голливудских фильмов – что Леша знал про чёрных в Штатах?
Обычно после того, как я переводил сценарий или письмо для Балабанова, я ехал к нему домой и мы обсуждали перевод - Леша был бывшим военным переводчиком и хорошо говорил по-английски.
Когда мы дошли до того момента, где американский коп отпускает Бодрова со словами “Fuck them niggers!” я сказал Балабанову, что это расистское говно. Балабанов ответил, что это американские копы - “они такие!”.
Я согласился, сказал, что он все равно расист, и мы продолжили работать дальше.
Но с Сельяновым мы обсуждали другой вопрос, который меня касался напрямую: образ “сутулого еврея” на Брайтон-Бич, который продает Даниле машину и обжуливает его.
Сельянов сказал, что надо съездить на Брайтон-Бич, там всё как в Одессе. Они там все такие, надо послушать этот говор, постоять в очереди за сыром: “Алена, нарежь мне сыру потоньше, чтобы просвечивало, как в последний раз”, - и почувствовать это все.
Но меня все равно это смущало.
Я чистокровный англичанин: мама англичанка, папа юрист.
И у меня, мягко говоря, есть свой особый взгляд на этот вопрос.
Я сказал, что понятно, что за образ сутулого еврея, и в разговоре опять повисла пауза.
Только в этот раз я хотел ответа.
Сергей Михайлович закурил сигарету, откинулся в своем кресле.
“Ну, Тобин …ты неправильно это все видишь ... надо понимать Лешу… у него все … ну, Леша такой … он … фольклооооорный…”