крикнул кто‑то менту, усердно окучивающему спину Алексея дубинкой.
Удары прекратились. Стук подков о мостовую стал быстро удаляться. Неподалеку кто‑то визжал, кричал и плакал. Избиение продолжалось.
Алексей еще несколько секунд крепко прижимал девушку к асфальту. Потом резко вскочил на ноги и помог подняться ей, притянув к себе. К этому моменту она уже понимала, что происходит, и не мешала Алексею увлекать ее за собой вниз по Крещатику, в сторону Европейской площади.
Она бежала рядом с ним, крепко сжимая его пальцы своей маленькой холодной ладошкой.
Из травмопункта, где ей наложили несколько швов и определили, что сотрясения мозга нет и жить она будет, они пошли отметить эту оптимистическую новость в круглосуточный ресторан, который назывался просто - «Мафия».
Оттуда между двумя стограммовыми портвейнами Алексей послал в редакцию то самое фото Ники, — так звали девушку. Фото, едва появившись на сайте, было мгновенно перекуплено всеми основными новостными службами и газетами. Это был классический эксклюзив. К утру Ника с окровавленным лицом, безмолвно взывающая к небесам, облетела весь мир и надолго стала символической визитной карточкой всех последующих драматических и героических перипетий противостояния на Майдане.
«Как тебе повезло с моделью, Алешенька! Будь осторожен, любимый!» — написала ему двусмысленное смс Ксения, как только фото Ники появилось на сайте Los Angeles Herald, крупной американской газеты, в которой Алексей и работал штатным фотографом последние двадцать с лишним лет.
Между тем Алексей и Ника уже пару часов вели оживленную беседу в «Мафии», так что Алексей даже забыл про свой jet lag. Говорила в основном она. Алексей быстро узнал, что ей всего двадцать два года, родом она из Владимира-Волынского (интересно, его вообще можно найти в Google maps или на Yandex-картах?). Она была студенткой последнего курса филологического факультета Киевского государственного университета.
Глаза у нее были большие, блестящие и, как она сама дала определение, устричного цвета. Голос — сочный и звонкий. Таким, наверное, поют украинские народные песни. Но Ника не пела. «Слух отсутствует»,— сказала она тем самым глубоким голосом, почти контральто, который непременно отзывается в неких мужских струнах, заставляя еще раз внимательнее вглядеться в лицо собеседницы.
Ника была чуть ниже среднего роста. Ее вряд ли можно было назвать худышкой, но и излишним весом она явно не страдала. Лицо с чистой смугловатой кожей без всякого грима, аккуратным прямым носиком, чувственным ртом и постоянной улыбкой, открывавшей ряды маленьких ровно посаженных и сверкающих белизной зубов, излучало органичный, не напускной позитив, несмотря на более чем драматические события, предшествовавшие этой встрече.
Во всем ее облике было что‑то неуловимо восточное или южное. «Я встретил девушку, полумесяцем бровь...», пропел про себя Алексей Ника говорила по-русски очень хорошо, иногда, правда, с забавными вкраплениями отчетливой украинской интонации, сродни свету на полотнах Куинджи, и с украинскими теплыми просторечными конструкциями, вроде «они смеялись с меня» и «я скучала за ним».
Она идеально подходила под советский киношный образ первой подруги главной героини — бодрая, открытая, искренняя, энергичная, позитивная, отличница в учебе, передовик в труде, красавица, комсомолка, спортсменка.
От нее исходил тот естественный аромат здоровой молодой женщины, который нет нужды маскировать даже самыми лучшими духами.
Одета она была простенько, легко. Джинсы, теперь уже с дыркой на поцарапанной коленке, свитерок со стоечкой под горло. Курточка с капюшоном. Никакой бижутерии ни на шее, ни на пальцах, лишь две натуральные жемчужинки в маленьких ровных ушках. «Подарок жениха», — гордо сказала она и залилась своим сочным смехом. То ли правда, то ли шутка. Этот смех вместе с портвейном словно окутывал сутки не спавшего Алексея теплотой и комфортом, который испытываешь от встречи с близким человеком, с любимым другом...