Дядя Коля «веслил» короткими гребками, не наклоняясь ни вперед, ни назад, с прямой, как доска, спиной.

Плыли минут десять, не меньше. Бабы, от которых вкусно и заманчиво пахло потом, молоком и немножко мочой, смеялись и просили Алешу спеть. Голос у него был громкий и не по-детски сильный, и он с удовольствием и растяжкой пел «Из‑за острова на (какой‑то там) стрежень», сам толком не понимая, о чем поет.

Дядя Коля «веслил» короткими гребками, не наклоняясь ни вперед, ни назад, с прямой, как доска, спиной. Плыли минут десять, не меньше. Бабы, от которых вкусно и заманчиво пахло потом, молоком и немножко мочой, смеялись и просили Алешу спеть. Голос у него был громкий и не по-детски сильный, и он с удовольствием и растяжкой пел «Из‑за острова на (какой‑то там) стрежень», сам толком не понимая, о чем поет.

Широкая речка эхом несла его заливистое пение вниз по течению, навстречу закату. Сидящая рядом с ним баба помоложе, лет тридцати — тридцати пяти, гладила своей синей от черники рукой его жесткие кудри. Ее добрая мягкая рука, крепкий пряный женский аромат, ощущение теплоты ее богатого плотью, упругого бедра, прижимающегося к его костяшкам, — все это было одним из самых сильных сексуальных переживаний его детства.

Как хотелось ему бесконечно долго плыть в лодке с этой молодой бабой, уткнуться ей в подол и не расставаться с ней никогда! Вот это и была его «тихая родина». Эта речка, эти грибы, ягоды, этот пряный запах водорослей, медведь с играющей то жиром, то мышцами лоснящейся спиной, теплая, ароматная, молодая баба, запустившая ладонь в его шевелюру...

Теперь от всего этого остались только «тот же лес, тот же воздух и та же вода»...

Уже став отцом и потом, словно в одночасье, дедушкой, Алексей, как ни старался, так и не сумел понять: как родители, приезжавшие в отпуск его навестить, разрешали ему плыть одному через такую широкую и холодную речку и проводить целые дни в этом дремучем-предремучем лесу за рекой. Как его отпускала одного добрая бабушка Полина Трофимовна, у которой он жил все лето и должен был против воли париться по субботам в выстланной соломой свежепротопленной русской печи, из которой только что взяли и выпорхнули почерневшие от сажи гуси-лебеди, размахивая своими тяжелыми крыльями? Он до сих пор помнил запах керосинки с промасленным фитилем.