Осенью тренер Фаулер вновь включил меня в заявку. Проблема была лишь в том, что мне не разрешали играть. Меня давали покататься и повозиться с шайбой на тренировках, но ни о каком контакте и речи идти не могло. Я смотрел за играми со скамейки и болел за своих партнёров, но внутри я тихо умирал.
Кстати, самый кайф был в том, что пусть даже я всегда был лучшим бомбардиром в команде и частенько признавался лучшим игроком встречи, наша команда и без меня играла весьма прилично. У нас был потрясающий тренерский штаб и много классных игроков. Такое ощущение, что мы все сплотились и понимали, что для победы стараться должны все без исключения. Это прекрасно иллюстрирует характер каждого игрока в этой команде. Они ведь могли просто опустить руки и найти себе оправдание – а оно у них было отличным – но вместо этого они собрались и добились результата.
Прошёл год после того несчастного случая. В финальном матче на звание чемпиона Манитобы в классе Б в Расселл приехала команда из Роблина – это небольшой городок на севере, минутах в 40 от нас. Я позвонил доктору Робертсону, умоляя его разрешить мне играть. Я знал, что локтевой нерв ещё не сросся окончательно, ведь я по-прежнему не чувствовал свой указательный и средний палец. То есть, я мог их согнуть и повертеть их в разные стороны, но они были мертвы. Чтобы похвастаться перед друзьями, я держал их над открытым огнём. Так срастётся ли нерв окончательно? Или он уже достиг своего предела и дальше расти уже не будет? Доктор Робертсон сказал, что он посовещается с коллегами и перезвонит мне.
В ночь перед игрой я не мог сомкнуть глаз. Друзья мне рассказывали, что они не могли уснуть в сочельник, гадая, подарит ли им Санта Клаус то, о чём они его просили, или нет? Теперь мне стало понятно, что они имели ввиду.
Утром перед матчем зазвонил телефон, и я стремглав бросился к нему по линолеуму босиком. Я знал, что это был доктор Робертсон, потому что больше нам никто никогда не звонил. «Теорен, - начал он. – Я знаю, что у тебя был тяжёлый год, и тебе было тяжело мотаться в Виннипег каждый месяц». После этого он откашлялся. «Думаю, твоя рука уже восстановилась и тебе можно играть». Более счастливым человеком я был лишь однажды в своей жизни – в конце третьего периода шестой игры в серии с «Монреалем» в 1989-м году, но об этом чуть позже.
Как я уже рассказывал, у меня было два младших брата – Тэдди и Трэвис. Они также серьёзно относились к хоккею, как и я. Во время этого разговора с доктором Робертсоном Тэдди стоял рядом со мной и следил за реакцией на моём лице. И как только я выпалил «да!», он стал прыгать по комнате и кричать: «Он снова может играть! Ему разрешили играть! Теорен снова будет играть в хоккей!».
Перед этой игрой в раздевалке у меня появился ритуал, который остался со мной до конца карьеры – сначала я надевал левый щиток на голень, потом правый, потом левый конёк, затем правый конёк. Я всегда надевал всё слева направо и был первым игроком в команде, который выходил на лёд после вратаря. После всего этого я опускался на одно колено, загребал рукой немного ледовой стружки и крестился. Всё это для того, чтобы не получить травму.
Продолжение следует...
Друзья, подписывайтесь на Telegram-канал "Пламенный Хоккей". Там тоже много всего интересного. Поклонникам НХЛ и Калгари Флэймз здесь будут категорически рады: