Перед глазами моими стоит взлохмаченный Сергей Юрский в роли неаполитанца импровизатора.
Он был совершенно таким, как описывает Пушкин своего героя: "...лицо страшно побледнело, он затрепетал, как в лихорадке, глаза его засверкали чудным огнём; он приподнял рукою чёрные свои волосы, отёр платком высокое чело, покрытое каплями пота... и вдруг шагнул вперёд..."
Я люблю фильм Швейцера. Не всегда соглашаясь с подбором исполнителей (недоверие вызвал Золотухин в роли Моцарта и сомнение Высоцкий в роли Дон Гуана), я ценю тревожную атмосферу этого телефильма, напряжённую паузу перед криком, готовым сорваться. Я обожаю Трофимова-Вальсингама. В школе на пушкинском вечере я читал монолог Председателя.
А Юрский выкатывал глазищи, вдруг становившиеся масляными. И в нём ощущалась трещина, над которой насмехается обыватель, приветствующий низость поэта, тот самый надлом между вдохновенным поэтическим пророческим экстазом и меркантильными, досадными и скучными суждениями униженного филистёра.
"Египетские ночи" - потрясающий текст.
И вот странно! - я раньше не обращал внимания на страннейшее обстоятельство. В вазу были брошены шесть записок с темами для импровизации.
По порядку их записали и бросили: Чарский, два журналиста, секретарь неаполитанского посольства, молодой человек, только вернувшийся из путешествия, грезящий о Флоренции и некрасивая девица по приказанию своей матери.
То есть, шестеро.
Импровизатор же прочитал только пять.
Семейство Ченчи. Последний день Помпеи. Клеопатра и её любовники. Весна, видимая из темницы. Триумф Тассо.
Посчитаем это оплошностью поэта, который с лицейских лет был не в ладах с математикой? - "А в математике, Пушкин, у вас всё заканчивается нулём".
А вот хорошо бы рассмотреть все тексты Пушкина на предмет приводимости к экзистенциальному нулю, к той самой паузе перед криком восторга, творящим мир.
Может показаться, что именно некрасивая девица написала про любовников Клеопатры и мучительно зарделась, когда её стали в этом подозревать. Но ведь там была матушка, которая следила, что называется, "в оба". Нет, матушка пресекла бы фривольную тему. Скорее всего, записка девицы - о последнем дне Помпеи. Секретарь, сам неаполитанец, видимо, написал о Торквато Тассо, мама которого была неаполитанкой. Молодой человек, может статься, о весне, видимой из темницы. Ясно дело, после лучезарной Италии Россия может-таки показаться темницей, тем более глубокой осенью. И вот остаются журналисты. Один предложил тему о семействе Ченчи (этот представитель тогдашней жёлтой прессы, увы. А ведь Беатриче Ченчи заслуживает самого деликатного отношения). А второй, значит, о Клеопатре и ею любовниках. Вот он и стыдливо молчал, не желая или не умея дать пояснения о смысле своей темы. Кое-то косился на некрасивую девушку и Чарский её выручил. Не мог не выручить. В Чарском много Пушкина.
А где же записка самого Чарского?
Вот вопрос! А вот возможный ответ: записка Чарского могла бы выглядеть так: "Приключения итальянского импровизатора в Санкт-Петербурге". Понятно, что она "затерялась" в вазе, которую держал импровизатор, а потом неведомая красавица. Кстати, возможно, отношения дамы и Чарского (в духе Клеопатры и её любовника) могли бы составить продолжение истории.
И сама короткая (незавершённая?) повесть "Египетские ночи" - вдохновенная импровизация лирического героя Пушкина. Продуманный ответ вдохновенному импровизатору Мицкевичу, которого Ахматова видела прототипом главного героя этого изысканного текста.
#проза Пушкина #русская классика #египетские ночи #повести пушкина