Она сошла с поезда в Каменске и немного растерялась. Куда идти? В какую сторону? Где-то тут папка живёт, только как его найдёшь – подумала Анна. Именно отчима вспомнила она, а не мать.
Выйдя замуж, Анна при первой возможности старалась хоть на минутку забежать к прежней семье, так как была очень привязана к сестре Марусе и брату Андрияну, но однажды Варвара резко и навсегда прекратила её посещения:
– Хватит сюда бегать! Ты теперь замужняя – отрезанный ломоть!
Начало повести здесь
Трудно сказать, какие чувства в тот момент владели матерью. То ли считала дочь причиной той единственной ссоры с Фёдором Николаевичем по поводу её замужества. То ли она не хотела ни с кем делить его любовь, потому что он был всегда ласков с Нюронькой, в любом её возрасте. То ли жёсткий характер мешал проявить тепло и материнскую заботу, но после этих слов никогда больше дочь не переступала порога родного дома, а потом Фёдор Николаевич с семьёй перебрался в Каменск.
Анна направилась к извозчикам, столпившимся около коновязи, чтобы узнать дорогу до Окуловой и в надежде, что найдётся человек, который согласится отвезти её домой.
– Дорога не бли-и-изкая… – протянул один мужик, – да и денег-то, поди, у тебя нету, – окинул он оценивающим взглядом женщину.
– Нету, – стушевалась Анна, но скоро нашлась. – На месте муж рассчитается!
– Му-у-уж… – опять протянул мужик, – а что же он тебя одну-то отпустил в такую даль с ребёнком? Нету у тебя никакого мужика, не ври, пошла отсюда, коли денег нет!
Анна стояла в растерянности, не зная, как быть.
– Ну, хоть дорогу подскажите… – чуть не плача попросила она, умоляюще глядя на мужиков.
– Постой-ка, девка, что-то я тебя не признаю, но вроде что-то и знакомое… Да вон же ваши, окуловские, – указал рукой один из них на весёлую компанию.
– Где? – резко повернулась Анна и бросилась было в направлении, указанном мужчиной, но тут же остановилась. Ноги налились свинцовой тяжестью, точно пудовые гири.
Нарядный, как жених, Пётр принародно целовал Наталью. Явно под градусом, её мать Марфа Пирогова пританцовывала возле них с бутылкой вина в руках и горланила:
– Э-э-эх, гуляй! Гуляй Росея! Наше времечко пришло!
Пётр, наконец, оторвался от Натальи и стал усаживать её в расписную кошёвку. Пирогова бесцеремонно оттолкнула его:
– Полегче, медведь! Всё же молодуха у нас тяжёлая. Ух, ты моя красота ненаглядная! – полезла она к дочери целоваться.
Тяжёлая… отдалось в сознании. Как это тяжёлая? – обомлела Анна. И тут она вспомнила, что однажды они с мужем встретили похорошевшую Наталью, как смутился Пётр, и с каким вызовом она смотрела на Анну в тот момент. Жар бросился в лицо обманутой женщины. Так он изменял мне… изменял с Натальей… значит, он никогда не любил меня…
Она стояла, окаменев, точно статуя, гневно глядя на мужа. Пётр почувствовал этот взгляд, встретился с ним, опустил голову и медленно направился к бывшей жене.
Ещё не сообразившая, в чём дело, Пирогова ухватила его за рукав:
– Ты куда, зятёк, лыжи навострил? – и тут увидела Анну. – Ах, вот оно чём дело! Марш сейчас же в сани! – вскричала она, как ужаленная, и толкнула его в кошёвку, ничуть не заботясь о беременной дочери, и кинула в руки вожжи.
Скрипя кожаной тужуркой и чеканя шаг, как на параде, она пошла на Анну:
– Ах, тварь! Ты откуда тут взялась, поганка!
В глазах преданной и брошенной жены горел праведный огонь. Пирогова остановилась, не в силах противостоять этому взгляду и заорала, как резанная, на всю привокзальную площадь:
– Милиция! Милиция! Беглая девка тут! Милиция!
На её крик выбежал милиционер:
– Что за крик! Где беглая?
– Вот она, ***! – злорадно ответила Пирогова, тыча пальцем в сторону Анны. – Весь праздник испортила, сволочь!
– Кто такая?
– Орлова она, раскулаченная, месяц назад выслали мы эту вражину в Ирбит, сбежала, видать, гадина! Вот, передаю в руки властей! – плескала ядом активистка.
– Разберёмся. Спасибо, товарищ, за бдительность! – пожал ей руку милиционер.
Довольная собой Марфа побежала к стоящей неподалёку кошёвке, а он не смел и не знал, как подступиться к молчаливому изваянию с ребёнком на руках. Взгляд Анны испепелял след активистки.
Пётр обернулся и крикнул:
– Прости, Нюра! – и сразу получил крепкую затрещину от тёщи.
– Не будет тебе прощения… не будет, – прошептали и плотно сжались побелевшие губы несчастной женщины.
– Пройдёмте, гражданочка, – насмелился милиционер, осторожно тронув Анну за рукав. Она, молча, отвела его руку в сторону и медленно пошла к зданию вокзала.
– Пропала девка! – сокрушённо сказал мужик. – Теперь только понял, кто она… Анна это, Анна Орлова. Господи, что от неё осталось – кожа, да кости… – он достал из-за пазухи чекушку водки, раскружил и выплеснул содержимое в глотку. – Гуляй, Росея… а робить-то кто будет!? – повис в воздухе его вопрос.
***
За столом, покрытым зелёным сукном, сидел человек в форме ОГПУ, что-то писал и, не поднимая головы, задавал вопросы:
– Имя, фамилия, отчество?
– Анна Федоровна Орлова, – назвала она своё имя.
– Год и место рождения?
– 9 октября 1909 года, деревня Пирогова, Каменского округа.
– Семейное положение?.. Замужем, спрашиваю! – повысил он голос, не дождавшись ответа.
– Уже нет… – ответила она, – венчание, видно, теперь ничего не значит, – после паузы добавила Анна.
Мужчина поднял взгляд на допрашиваемую. Перед ним стояла маленького роста, истощённая женщина, с потухшим взором, покачивая младенца и глядя куда-то в пространство.
– Откуда сбежала? Почему? Как? Кто помогал? – сыпал он вопросы.
– Из Ирбита на поезде приехала, домой хотела, – отвечала она тихо.
– Но ведь кто-то же тебе помогал! – закричал он, теряя терпение.
Анна перевела на уполномоченного туманный взгляд и ответила:
– Дяденька, мне нечего больше сказать.
– Какой я тебе дяденька, мерзавка!
Он что-то ещё кричал, бил кулаком по столу, но Анна его уже не слышала, она медленно стала оседать и свалилась без чувств, ударившись головой о каменный пол. Её с младенцем вынесли и заперли в подвале.
***
Сознание медленно возвращалось, сквозь кровавый туман в голове, до неё донёсся истошный крик Лизоньки, женщина с трудом открыла глаза: «Доченька, я здесь, – как со стороны услышала она свой голос, – сейчас…» Голова раскалывалась от адской, нестерпимой боли, но Анна подняла девочку с пола и встала. Поспешно освободила грудь и приложила ребёнка. Дочка стала хныкать и терзать прорезавшимися зубками пустую материнскую плоть.
Молоко пропало!... Что же делать? Что делать? – ужаснулась Анна. Она кинулась к узелку, в который в вагоне переложила бутылку молока, но нашла там только осколки, да размокший хлеб. Сейчас, моя сладенькая, сейчас, – приговаривала женщина, тщательно выбирая с края не тронутые стеклом крошки, бросая их себе в рот. Убедившись, что нет осколков, она вкладывала пережёванный хлеб в раскрытый, как у птенца, ротик.
– Давай-ка перепеленаемся, доченька, – Анна раскутала ребёнка, одежда на малышке была мокрой, мать быстро сняла её и укрыла девочку своим полушубком. Переодеть ребенка было не во что – сменка тоже была мокрой от разлившегося молока, тогда женщина сдернула с себя нижнюю юбку и стала пеленать в неё Лизоньку, стараясь сделать это как можно быстрее, так как младенца била дрожь. Анна попыталась прилечь на деревянный топчан, но в подвале было холодно и сыро, а девочка, не переставая плакала, тогда она стала ходить по камере, убаюкивая малютку. Каждый шаг отдавался в голове нестерпимой болью, но женщина ходила и ходила, от стены к стене, согревая Лизоньку своим телом.
Она потеряла ощущение времени, не понимая, сколько здесь находится, ночь на дворе или день, и вздрогнула, когда со скрипом отворилась дверь, и знакомый уже милиционер поставил на пол кружку с водой и ломтик чёрного хлеба:
– Съешь, скорее, чтоб не увидели. Скоро за тобой придут, – прошептал он и захлопнул дверь камеры. Анна спрятала хлеб под кофточку и стала поить дочь. Нестерпимая жажда томила и её, сделав несколько глотков, она вдруг вспомнила, как однажды крёстная лечила мать от головной боли, после падения с лестницы.
Выплеснув на пол воду, Анна взяла зубами край кружки и, держа её навесу, стала тихонько постукивать пальцами по сосуду, каждое, даже незначительное прикосновение отзывалось нестерпимой болью в голове, но постепенно, боль в затылке стала утихать. Немного передохнув, она упрямо поднимала кружку, повторяя процедуру вновь и вновь. Правда, тогда мать держала зубами лёгонькое сито, Анне же пришлось удерживать алюминиевую кружку. Однако результат превзошёл все ожидания, и боль в голове прекратилась. Когда в очередной раз она подняла кружку и ударила по ней, острой боли уже не было.
За этим занятием и застала её Пирогова.
Рехнулась, видать, Нюрка, – пробормотала активистка, и в душе её встрепенулось что-то, отдалённо напоминавшее жалость, но встретив прямой и непокорный взгляд Анны, она тут же рассвирепела:
– Смотреть не на что, позеленела вся, а ишь как голову держит, паразитка! А ну снимай пимы и шуба тебе тоже не понадобится, всё одно загнёшься по дороге, ***! – Она по-хозяйски прошла к топчану и сдёрнула полушубок, которым была прикрыта спящая Лизонька.
– Побойся Бога! Ребёнка не тронь! – еле сдерживая себя, вскрикнула Анна.
– Кого-о-о?! Где он, твой бог-то? Сама подохнешь по дороге и *** твой тоже скоро загнётся! – расхохоталась краснокосыночница. – Переобувайся! Ну! – замахнулась она на Анну, швырнув ей стоптанные ботинки и старый ватник.
– Возьми, богаче ты всё равно не станешь! Как была нищая душой, такой и останешься. Мне жаль тебя, Марфа Петровна! – сказала Анна, сняв валенки.
– А на кой хрен мне твоя жалость, дурочка! Ах да, совсем забыла, вот тут ремки твоего Пашки, нам чужого не надо! – бросила в неё активистка узелок с детскими вещами.
– Что с ним? – кинулась Анна ей в ноги, цепляясь за подол. – Скажи, где Павлуша? Здоров ли? Умоляю!
– Моя воля – ноги бы его не было в доме! Да Наталье не хочу перечить, – ухмыльнулась Марфа, наслаждаясь возможностью унизить человека. – И сюда не пришла бы, коли не она. Глаза бы мои на тебя не глядели, гадина! – отшвырнула Пирогова с ненавистью от себя Анну.
Марфа овдовела рано, муж ушёл в мир иной совсем молодым, и она осталась одна с маленькой Наташей на руках. Тщедушный мужичонка был ленив, любил крепко выпить, так и помер в пьяном угаре под забором.
Когда Фёдор Николаевич Мишакин остался без жены, Марфа стала вынашивать надежду, что он к ней посватается, так как часто приглашал и в доме убраться, и по хозяйству помочь. Она из кожи лезла, чтоб угодить ему, однако тот неожиданно женился на матери Анны. Варвара с дочерью жили в достатке и сытости, тогда как Марфа вынуждена была работать с утра до ночи, чтоб обеспечить более менее сносную жизнь Наталье. Это дочкино место заняла Нюрка, считала женщина и всеми фибрами души её ненавидела. Ну, а уж когда Анну выдали замуж за Петра, которого дочь Наталья безумно любила, Марфа потеряла контроль над собой. Каждая слезинка дочери, падая на её тёмную душу, сжигала дотла остатки человечности.
Зависть опасна как для самого человека, позволившего ей взять над собой власть, потому что губит его душу, так и для людей его окружающих, так как подталкивает на совершение в отношении их гнусных поступков и тяжких преступлений.
***
– Собирайся, гадюка, чтоб даже духу твоего здесь не было! – в ярости прокричала Марфа и выскочила из камеры.
Анна поднесла к лицу одежду сына, припала к ней, окунувшись в родной запах: Павлик… сыночка… солнышко моё ненаглядное… – повторяла она еле слышно.
– Пора, собирайся, – осторожно напомнил милиционер, распахнув дверь.
– Сейчас, сейчас, доченьку только заверну, – заторопилась Анна. Она была благодарна этому незнакомому мужчине, единственному, кто не смотрел здесь на неё с ненавистью. – Спасибо Вам большое!
Мужчина посторонился в дверях, пропуская её вперед. Когда Анна выходила на крыльцо комендатуры, он незаметно для других опустил в её карман несколько монет. Она это почувствовала, но поблагодарила лишь взглядом, так как понимала, что у него за этот поступок могут быть большие неприятности. Проявление жалости к врагам народа в то время было недопустимо.
Мартовское солнце ударило в лицо, после тёмного подвала глаза не сразу привыкали к свету. Анна поскользнулась на мокром крыльце, но устояла, ухватившись за перила.
– Давай, завались тут ещё, корова! – процедила сквозь зубы Марфа. – Накаталась уже на паровозике. Пешком пойдёшь до Ирбита. Если дойдёшь! – добавила язвительно Пирогова.
Анна не удостоила активистку даже взглядом. В сопровождении конвоира, осторожно ступая и обходя грязные лужи, она уходила, навсегда оставив надежду на прежнюю жизнь.
XII
Согласно предписанию на этапирование кулачки Орловой Анны Фёдоровны с младенцем женского пола семи месяцев от роду, сопровождающий обязан был доставить конвоируемую до места, указанного в документе, и передать с рук на руки следующему, и так до конечного пункта назначения. Было установлено семь передаточных пунктов от Каменска до Ирбита: Каменноозёрский, Богдановический, Сухоложский, Красногвардейский, Белослудский, Зайковский и Кирилловский сельские советы.
Дорога пролегала между скалами Уральского хребта, поросшими соснами и березняком, местами были видны обнаженные горные породы. Снег шапками лежал на деревьях как будто весна сюда ещё не заглянула. Накатанный тракт был скользким, кроме того, то и дело приходилась сворачивать на заснеженную обочину, уступая дорогу проезжавшим. Стоптанные, не по размеру ботинки, которыми «одарила» Пирогова, намокли от попадавшего в них снега. Уполномоченный, обутый в новенькие белые бурки с галошами, шёл ходко, изредка поглядывая на отстающую Анну. Не прекращающийся детский плач вынудил его остановиться у поваленной берёзы:
– Успокой, ребёнка, – сказал он, присев в отдалении, и закурил «Герцеговину Флор». Анна стала жевать хлеб и передавать изо рта в рот дочери, мысленно благодаря каменского милиционера за его доброту. Девочка немного успокоилась, но изворачивалась и хныкала. Перепеленать на холоде и ветру не было никакой возможности. Мать убрала остатки хлеба и поднялась:
– Далёко ещё нам идти? – спросила она.
– Пошли. Не положено разговаривать! – резко оборвал её сопровождающий.
Поздним вечером они добрались до Покровского, одолев двадцать три километра пути. Мужчина смело постучал в окно крайней избы, в доме затеплился свет:
– Ково ишшо чёрт принёс? – донёсся через какое-то время со двора скрипучий старческий голос.
– Открывай, уполномоченный из Каменска!
– Полномо-о-очной… – открыла калитку грузная старуха, – А энто хто с тобой?
– Беглая.
– Бе-е-еглая-а-а?.. ишшо и с дитём… ну, заходите, – посторонилась она, пропуская непрошеных гостей. Не спеша задвинула засов на воротах и, шаркая валенками, стала подниматься на крыльцо. В избе также неспешно сняла шаль, повесила на одинокий кованый гвоздь, одёрнула кофту и проковыляла к русской печи. Чуть потрясывающимися руками взяла ухват и вытащила на шесток небольшой чугунок и закопчённый котелок.
– Давайте-ка, отужнайте, чем Бог послал.
Анна огляделась – изба была практически пустой: у стены слева стояла русская печь, напротив – железная кровать, застеленная лоскутным одеялом, лавка, небольшой сундук, да стол – вот и всё убранство. Мужчина снял верхнюю одежду и галоши, потер ладони и уселся к столу. Анна же стояла в нерешительности у порога.
– А ты пошто стоишь? Положь робёнка вона на голбчик, да садись! – распорядилась старуха.
Анна заметила презрительный взгляд сопровождающего:
– Нет, нет, спасибо, бабушка, – и устроив малютку на указанном месте, сняла ботинки, фуфайку и принялась разворачивать одеяльце.
Старуха покосилась на уполномоченного, но ничего не сказала. Она положила в глиняную чашку несколько картофелин в мундире, зачерпнула из котелка кружку кипятка, поставила перед мужчиной и принялась разбирать кровать:
– Тута, стало быть, спать будешь, господин хороший, – сказала она.
– Господ давно нет, бабка! Всех кончили! – ответил он, уже расправившись с ужином. Снял портупею, сунул под подушку, не спеша снял мундир, бурки и разлёгся на кровати. В избе было тепло, и мужчина мгновенно захрапел.
– Есь ли, нету ли, мне всё едино, – под нос пробурчала старуха. Затем, точно перепаханное поле, серое морщинистое лицо старой женщины просветлело:
– Садись, касатка, почаёвничаем, – подмигнула она Анне, невесть откуда, достав соль, сахар и хлеб.
– Мне бы доченьку перепеленать, – робко спросила Анна.
– Пока спит – не тронь. Садись! – шепнула хозяйка, накладывая картошку.
– А где руки помыть можно?
– Да вона, рукомойник за печкой и рушник тамо, – ответила старуха, разглядывая Анну тусклыми слезящимися глазами, пока та тщательно мыла руки. Острые лопатки торчали из-под тонкой кофточки, худая, маленького роста женщина казалась подростком. Старуха только покачала головой.
Запах еды выворачивал наизнанку пустой желудок, Анна ничего не ела уже трое суток, но она медленно и осторожно очищала картошку и, отламывая маленькие кусочки, вкладывала в рот. Наслаждаясь вкусом, закрыла глаза, и опомнилась только, когда в чашке осталась одна картофелина.
– Попей-ка вот чайку, – подвинула к ней хлеб и кружку сладкого чая старуха.
– А можно, я хлебушек с собой возьму? – спросила Анна и покраснела до корней волос.
– Ешь! – приказала старуха, – ешь, дитё у тя! – сказала она неожиданно строго, повторив слова Арсения.
Вспомнив «старшого», Анна заплакала. Она прихлёбывала чай и смотрела куда-то вдаль сквозь слёзы струящиеся из глаз. Одна… теперь одна… А ведь дядя Миша говорил, что не стоит домой возвращаться. Горькие думы прервал плач Лизоньки, Анна вскочила и бросилась к дочери.
– Заткни ребёнка! Не то вышвырну обеих на улицу! – донеслось с кровати. Сопровождающий повернулся на бок и снова захрапел.
– Тише, махонькая, тише! – зашептала Анна, целуя и качая девочку. Прямо в одеяле она поднесла её к столу, соображая, чем бы размять картофелину. Старуха отняла чашку, достала деревянную ложку, плеснула горячей воды и стала растирать.
– Молока-то нету чо ли?
– Нету, бабушка, пропало, – ответила Анна и опустила глаза, точно была в этом виновата.
– Раздень робёнка, теплынь в избе.
– Потом, бабушка, потом, голодная она, – шептала Анна, с опаской поглядывая на кровать. Она присела на лавку и стала кормить дочь. Лизонька тянула головку к ложке, хватая губами картофельную кашицу, и глотала, глотала, глядя ненасытными глазками в чашку.
– Ишь, ровно галчонок… попои-ка вот, – подала старуха кружку со сладкой, тёплой водичкой. По изъеденному морщинами лицу старой женщины медленно скользили, пропадая в глубоких складках, мутные капельки. – Это чо же тако делатца…– вздохнула она.
Анна развернула Лизоньку и стала копаться в узелке. Мокрая нижняя юбка смёрзлась, как и другие детские вещи. Выхода не было никакого.
– И мне дать-то тебе не чо, – опечалилась старуха. – У самой токмо перемываха да смёртное. Полезай-ка на печь, тамо на верёвочке и разбросишь. А я тута, на голбчике, всё одно сна нету.
Анна забралась на печь, расстелила одеяльце, сняла с себя кофту и завернула дочку. Каким же это было блаженством – после мороза, прижаться спиной к горячей поверхности печи!
– Ну, управилась, сердешная? – заглянула на печь старуха.
– Да, бабушка, спасибо Вам большое! – ответила Анна и провалилась в глубокий сон – уставший организм требовал отдыха.
Когда гостеприимная хозяйка легонько потрогала её за плечо, женщине показалось, что она вот только что закрыла глаза. Старуха, молча, подала хлеб, кружку с чаем и задёрнула занавеску. В печи весело потрескивали дрова, видимо, с вечера приготовленные, было тепло и уютно, почти как дома. Анна прислонилась спиной к печной трубе. Как же не хотелось уходить из тёплой избы на холод…
– Вставай, полномочной, утро уж, – разбудила конвоира старуха. Анна услышала, как он оделся и вышел на улицу.
– Слезай, одевайся, горемышная, пока идола-то нету. Да на-ко вот, соску сделай дитю, – протянула она чистую тряпицу, – размочи хлебушок, али пожуй, и завяжи – вот и еда ёй будёт. Вот эдак! – ловко соорудила она самодельную соску, видя, что Анна не понимает, как это делать.
Анна быстро оделась, снова спрятала хлеб на груди и принялась одевать Лизоньку в сухую тёплую одежду. Девочка слабо сосала хлеб, завязанный в тряпицу, и смотрела на мать осоловелыми глазками, впалые щёчки ребёнка были розовыми.
Анна не сразу сообразила, что у неё жар, и только когда губами прикоснулась к малышке, поняла это.
– Собирайся! Чего расквасилась! – рявкнул, войдя в избу, невольный попутчик.
– А ты, батюшко, испей пока чайку, – проскрипела старуха. – Не строжись! Пущай робёнка оденет ладом. Жалости-то в тебе совсем чо ли нету? – спросила она, подойдя вплотную к мужчине, и заглянула в глаза. Ему стало не по себе – словно родная мать, по-доброму корила его за какой-то проступок…
– Таких, бабка, не жалеть, а давить надо на первом суку, – злобно ответил мужчина. – А вот за чай – спасибо и за ночлег тоже, сейчас не каждый в дом пускает. Ты что, совсем никого не боишься? – подсел он к столу.
– Да я, соколик, давно уж своё отбоялась. Без малого сто лет топчу землю-матушку, всякого народу повидала. Теперь вот смёртушку каженный день жду, да заблудилась она, видать, где-то… всё не идёт…
Анна стала обуваться. Почувствовав в сухих ботинках толстые кошомные стельки, она с благодарностью глянула на свою благодетельницу.
– Складывай тута вещички, – раскрыла старуха перед ней, видимо подготовленный ночью, небольшой мешок с пришитыми лямками. Затем помогла надеть его на плечи и подала Лизоньку. – Айда те, со Христом! – и перекрестила Анну с младенцем.
Она не вышла их провожать, а прилегла у печи на голбчик, сделав последнее в своей жизни доброе дело…
***
Рассвет только занимался, бледная заря скупо и нехотя красила восток. Дорога была ещё свободной, большие ботинки не хлябали больше на ногах, было мягко и тепло. Мир не без добрых людей, думала Анна. Вон их сколько: бабушка эта, женщина с керосином, милиционер, тётя Маня, Арсений, монашки из Ирбита, перечисляла она с благодарностью людей, подаривших ей своё тепло и участие.
Душевная рана, нанесённая предательством мужа, ещё кровоточила. Было больно и обидно, совсем не хотелось верить в эту жестокую реальность, но тут же всплывало в памяти злобное лицо Пироговой – «Если дойдёшь!». Анна шагала, почти не отставая от конвоира (много ли надо, хоть истощённому, но молодому организму для отдыха), и упрямо твердила – «Дойду!» не понимая ещё, что это только начало длинного мученического пути. Когда Лизонька начинала плакать, она останавливалась, не спрашивая на это разрешения, жевала хлеб, завязывала в тряпицу и давала дочери. Тогда мужчина тоже останавливался, поджидая, он больше не кричал и не ругался. Дважды за день он сам выбирал место, где можно было отдохнуть и, сгорбившись, как старик, садился. То ли совесть пробудила старуха в чёрством сердце, то ли устал (от Покровского до Каменноозёрского тридцать километров – не шутка).
И на этом спасибо, думала Анна, радуясь передышке. Состояние девочки беспокоило мать, она прислушивалась к её хриплому дыханию, но помочь в этих условиях ничем не могла. Зачерпывала рукой снег, долго грела во рту и только потом увлажняла губки ребёнка. Когда вдали показались огни селения, в ней затеплилась надежда на отдых.
– Принимай, арестантку, – сказал провожатый, когда они вошли в здание с вывеской «Сельский совет».
– Та-а-ак, куда же нам её определить? – озадачился хозяин кабинета.
– Ну, товарищ, это уж твоя забота, я – доставил, ты – принимай.
– Запрём в клубе, – нашёлся сельсоветчик, – а ты, у меня переночуешь, выпьем по маленькой с устатку!
Анну отвели в клуб и закрыли на замок.
Продолжение здесь
Начало повести здесь
Project: Moloko Author: Шевчук Л.И.