Ну?.. Что там делается? — спрашивает Ньевес. — Есть хоть один просвет? — Нет. Сплошные тучи.

Ну?.. Что там делается? — спрашивает Ньевес. — Есть хоть один просвет?
   — Нет. Сплошные тучи.
   — А чего тогда ты там застрял? — интересуется Ампаро.
   — Кое-кто приехал — туристы.
   — Туристы? — спрашивает Ампаро недоверчиво и с непонятным раздражением. — В такое время?
   — Да, но они отлично экипированы…
   — Как это?
   — У них фонари на лбу… как у шахтеров. Я пригласил их присоединиться к нам, но они сказали, что хотят расположиться внизу, у реки, а утром встать пораньше, чтобы лезть на гору…
   — А… альпинисты, — кивает Ньевес.
   — Судя по всему… У них с собой полно всяких веревок, алюминиевых штуковин — всё ярких цветов, и еще какие-то сетки.
   — Опасно разбивать лагерь у реки, — произносит Ампаро задумчиво, и в голосе ее звучит неподдельная тревога.
   — Тут надо внести некоторое уточнение, — говорит Ибаньес. — Вся история человечества основана на том, что кто-то разбивал лагерь у реки.
   — Идиот, я имею в виду наводнения! Прости… — тотчас спешит извиниться Ампаро, меняя тон. — Вода может подняться, ты разве забыл тот случай, когда погибли все, кто был в лагере, ну… почти все.
   — В этом году все дожди, какие положено, уже пролились, — возражает ей Ньевес примирительным тоном. — Два месяца, как погода практически не меняется: тучи плывут себе где-то высоко, но дождей нет как нет.
   — Ладно, — говорит Ибаньес, взглянув на часы, — должен же наконец хоть кто-нибудь появиться. Было бы весьма кстати, если бы и другие приняли участие в нашем споре.
   — Я всем сказала, чтобы приезжали к девяти, — отзывается Ньевес, — а сейчас уже почти десять.
   — Почти без пятнадцати десять, — поправляет ее Ибаньес.
   — Они просто не учли, что последний километр придется топать пешком, — высказывает предположение Ампаро.
   — Ну какой там километр! — возражает Ньевес. — От силы полкилометра, никак не больше.
   — Мне показалось, что мы шли целую вечность, — говорит Ампаро, собирая остатки еды. — Не пойму, чего им понадобилось перекрывать дорогу, ведь было так удобно… доехать на машине прямо сюда…
   — Да-да, и поставить машины на территории монастыря, как мы всегда делали, — подхватывает Ньевес, — а въезжая, непременно задеть колонны… Если честно, то мы ведь особо здесь не церемонились. Тутошние стены много чего помнят.
   — Это и есть великий парадокс развитых демократических обществ, — вставляет Ибаньес. — Чтобы защитить права общества… надо ставить все больше и больше запретов для отдельных лиц. Не кури, не пей, не превышай скорость — не больше восьмидесяти…
   — А что дурного ты видишь в том, что останавливают машину, которую гонит как сумасшедший вдрызг пьяный водитель, угрожая жизни других людей?
   — Я хочу сказать, что государство несколько перегибает палку в своем стремлении защитить мою жизнь. Оно основывается на отношении к нам как к существам незрелым, которые не способны сами принимать решения. В итоге мы благодаря его опеке можем как раз в нечто подобное и превратиться. Хотя не исключено, что именно это входит в его интересы.
   — Хорошо, а зачем тебе, например, мчаться со скоростью двести километров? — спрашивает Ампаро.
   — Мне — незачем, — отвечает Ибаньес. — Я боюсь другого: а вдруг стремление опекать своих граждан, решать за них, что есть плохо, а что хорошо, распространится и на другие вопросы, уже идеологического свойства…
   — Аснар[4] говорил то же самое, — перебивает его Ампаро, — он говорил, что не понимает, почему ему нельзя принять несколько рюмок, а потом ехать на той скорости, на какой ему угодно.
   Ибаньес медлит с ответом. Похоже, он хочет что-то возразить, но все-таки предпочитает промолчать, хотя на щеках его уже вспыхнули красные пятна.
   — Ты ведь сама сказала, что не желаешь участвовать в спорах, — произносит он наконец. — Или, когда речь заходит о политической теории, у тебя сразу находятся аргументы?
   — Хорошо бы, конечно, позвонить им по мобильнику, — говорит Ньевес громче, чем нужно, и явно стараясь переменить тему. — Только вот здесь это сделать невозможно.
   — Но ведь они и так знали, к какому часу нужно приехать, правда? — уточняет Ибаньес.
   — Знать-то они знали… Я им ясно сказала, и кроме того… Я уже сегодня разговаривала по телефону с Марибель — она как раз все готовила к отъезду. И вроде бы с большим нетерпением ждала встречи.
   — Да приедут они, приедут, — успокаивает их Ибаньес. — Тут другое еще… Надеюсь, кто-нибудь сообразит захватить фонарик, а то снаружи темень смертная.
   — А я вот волнуюсь, — говорит Ампаро, — и сама не знаю почему… Увидеть всех после такого перерыва! Кое с кем я не встречалась с тех самых пор.
   — А ты думаешь, я не волнуюсь? — подхватывает Ньевес.
   — Все мы волнуемся, — замечает Ибаньес, — но признайтесь, что в этом волнении присутствует и доля нездорового любопытства: хочется поглядеть, по кому и как прошлось время, кто и как сдал физически и нравственно.
   — Кто уж точно сдал, так это ты, — бросает ему Ампаро, — по крайней мере характер стал куда более вздорным.