От своего положения ещё в своё время Хоффман взяла сполна, сейчас же была удивлена в восстановлении себя, как себя, в прежнем статусе. Об этом она размышляла ещё тогда, когда ехала по пыльным дорогам в черте города. Колёса кареты стояли в вечных грязных болотах Петербурга. Сменяли после один другой дом, пока ее не привезли, будто птицу в позолоченной клети, на Выборгскую сторону в ее особняк, что в разы сократился до размеров одного угла ее комнаты. Много места и холодно. На то регалии царской семьи. Неожиданная милость, более походящая на насмешку, брошенную, как перчатка в лицо обидчика.
У неё создавалось ощущение, что она просто красивая кукла. Бездушная, со стеклянными глазами. В платье цвета граната, фарфоровой кожей, кругленьким личиком, но внутри неё ничего нет. Французский тонкий шлейф духов хозяина. как и кружевной материал платья выкинутый в лужу, благо в Петербурге их предостаточно, – смешан с грязью. Лицо испещрено мелкими трещинами-шрамами, оттого, что играющий неаккуратно ребёнок ударил ее лицом об угол стеклянного серванта… И сама уже она не кукла, а лишь составные ее части.
Она с азартом посмотрела в свои карты, опустив длинные чёрные ресницы. В отсутствие особых поручений и дел в холоде мрамора замка ей было одиноко и иногда Катрина развлекалась картами, как, впрочем, и долгая часть таких же скучающих по веянию моды дворян. Компанию составляли ей фрейлины. Игрок, успешный игрок, должен быть и шал, и изящен, и вальяжен и даже немного по-философски глуп в своей игре.
— Опять lubie маетесь, дамы? — обворожительно улыбаясь, появилась в поле зрения одиозная фигура князя Беркутова. Его внешней жеманности и изяществу могли позавидовать разве что французы, впрочем, как и внутренней гнили.
Он являлся одним из не таких далёких, даже близких, друзей Николая Павловича, наравне с Невским, только выбранным лично, ещё и ровесником. Оттого ближе. Они должны были ехать на охоту сегодня. Командование на флоте Беркутова ранее иногда ещё взывало к его прошлому, далёкому от светской жизни и скандалов, но тогда был не тот случай.
Момента отправиться в угодья любезный только и ждал, не забывая пользоваться своим положением в отсутствии надзора и взгляда со стороны. Его старший брат вместе с русскими воинами входил в Париж после Ватерлоо и прошёл весь нелегкий путь войны, за что его одарил Александр, чем он непомерно гордился. Но сам князь был фигурой при дворе не самой приятной помимо прочего из-за происхождения, из рода гетмана с весьма скверным нравом и репутацией.
— Никита Павлович, — пряно и сладко улыбнулась Катрина. — как рада вас видеть! — а сама думала, что не было этого черта, так столько же бы она его и не видела. Верно, он напоминал ей альмагаму и собственное отражение в ином лицедее прельщало ее глаз. — скажете тоже, извинились бы за свой французский!
— Приятно знать, что ваши чувства от этой встречи взаимны моим! — Беркутов затолкал гордость и истинные чувства, которые могли бы отразиться на лице исключительно в закатывании глаз и стиснутых в напряжении челюсти зубах. Густопсовая лицемерная улыбка была неотличима от искренней. «Принесло» подумалось с вновь взыгравшей обидой. Он вытащил из холодной вазы цветок розы, но недолго был занят его лицезрением. Беркутов, оборвав с него лепестки, рассыпал, как бы невзначай, их возле Катрины.
— Однако же, еще сама Елизавета была не прочь провести время за «позором гостиных», — зацепилась с наслаждением за слово Хоффман, чтобы его позлить, с долей брезгливости скидывая с себя влажный лепесток, упавший на плечо.
— В одном из своих указов, кажется, июня тысяча шестьдесят первого года, она явила миру истину, что в азартные игры никому и нигде ни под каким видом и предлогом не играть.
— Было лишь одно исключение в виде дворцов Ея императорского Величества апартаментах, и где же мы находимся? Святая Екатерина! — приложила руки к сердцу Катрина Роэлевна, ведь при ком играли бы ещё столь яро и азартно, как не при ней? Лицо юноши побледнело от злости.
— Как жаль, что времена сменились и уж балом правят не те… petits-jeux, — взмахнул рукой Никита Павлович, будто оценивая украшения на перстах, показывая Хоффман своё пренебрежение. С высоты его роста это приобретало мраморную надменность, она дышала ему в плечо. Такую же, как рядом стоящая колонна.
— Время прошло, месяц сменился, но ничего не изменилось, — улыбнулась коротко Катрина, но в глазах ее читался отнюдь не робкий вызов. Беркутов сжал зубы.
— Вынужден отвлечь вас от вашего благого дела, Катрина Роэлевна.
— Да вы уже, не томите, придётся оставить скат, а жаль, — сложила губы в печальном выражении дама, поднимаясь с места, оправляя подол юбки.
— Вас просит к себе в срочном порядке великая… Царица Елизавета Алексеевна. Не знаю, радует ли это вас или огорчает.
— Не сомневайтесь, Никита Павлович - радует, соскучилась за Ее Императорским величеством! — с притворной беззаветной усладой произнесла Хоффман, взмахивая картами. Теперь они были в таком же беспорядке, как ее мысли, как рассыпанные рядом лепестки.
Они вышли степенно, медленно. Часы тикали в коридоре и того быстрее шагов. Беркутов притворил тяжёлую массивную дверь показно медленно. Она осмотрела его ещё раз. Тёмные волны кудрей до подбородка, густые, не брал ни один гребень, из жемчужной парчи сюртук с переливающимися пуговицами и тиснениями… Он мог быть и красив, и приятен на вид, если того хотел. Никита Павлович умел нравиться и располагать людей, но ей не стал бы никогда даже малость приятен. Она знает эту породу людей.
— Не вернулись бы, пели б также? — спустя паузу проговорил Беркутов, поворачивая к Катрине одну лишь голову, намекая на то, что их диалог ещё не закончен.
— Не было бы поводов к встрече, — маски с них слетали и они более могли не скрывать своей неприязни друг к другу. Она посмотрела в его крупные яркие голубые глаза, которые внимательно цеплялись за любой жест ее пальца.
— Было бы желание…
— Вам не кажется, что вы слишком много позволяете себе для своего положения?
— Не кажется, — усмехнулся тихо Беркутов, проведя прохладными пальцами от ее груди до щеки. Он мягко заправил за ухо жестом более чем раскованным прядь выбившихся волос ей за ухо. Хоффман бесшумно выдохнула. — Вы вообще в данный момент ничего не можете себе позволить. Прикройте рот, — он показательно схватил Катрину за шею, наклоняясь к лицу. — мне поверят охотнее за клевету в сторону императрицы, неужто соскучились по имению мужа? Как он?
— А-то вы не знаете, сами живете не хуже французский кокотки, — выплюнула, грубо оттолкнув князя, Хофманн. Тот без малейшего сожаления взмахнул рукой манерно. — Все-то вы знаете и за конфликты наши и за мужа моего.
— Такое призвание.
— Ваше призвание, как и у вашего дядюшки, — она властно притянула его за жабо, когда он потерял бдительность в своём упивании собой, чтобы выдохнуть все слова на ухо, не давая возможности никому услышать. — Только жаль, что дворцовые перевороты больше не дадут возможности сосредоточениях власти в женских руках и вы не запрыгните к ним в кровать любовником, — Катрина обнажила зубы в хищной улыбке. — Хотя, бесспорно, можете попытать счастья с представителями мужской династии. О, как будет приятно узнать, что вы будете доживать остаток своего века в Шлиссельбурге, — проговорила Катрина, забыв об авенантности.
Никита Павлович усмехнулся едко и противно, дожидаясь пока дама из-за создавшегося двусмысленного положения уберёт руки сама. Ему все на руку. Беркутов распахнул дверь перед ее носом со скрипом петель, рукой приглашая Хофманн войти внутрь. Рука его легла ей на поясницу, но та сделала два торопливых шага в сторону, чтобы это исправить. Не проронив ни слова. Он плутливо ухмылялся своим мыслям.
Все при дворе прекрасно знают о том, что врут друг другу и жалко не чаще, чем говорят правду, а всегда, но профессионально делают вид, что верят. Создаётся впечатление, что, и вправду, верят… До неприличного хохота! Ах, где сейчас прелестная Мария Фёдоровна!
Хоффман сделала короткий приветственный реверанс.
От Елизаветы Алексеевны веяло мраморной властностью, совсем ей не присущей. Она запомнила ее иной. Катрина никогда бы не призналась ни себе, ни кому ты то ни было еще, в том, что этой встречи она боится и тонкие струйки холодного пота на своей спине ощущает слишком отчётливо. Она не Нарышкина, да и для той не столь долго звучали звуки вальса. Среди ее круга мало и мало меньшего порядочных людей.
— Милая Елизавета Алексеевна, вы изволили меня видеть.
— Муж мой, но я пожелала прежде, любезная Катрина Роэлевна, — произнесла тихим и вкрадчивым голосом царица. — смею надеяться вы мне не откажете.
— Как я могу!
Елизавета с сожалением осматривала свой гардероб и своё гридеприловое (оттенок жемчужного серого) подвенечное платье, расшитое серебром, украшенное бриллиантами. Она задела бледной рукой красивый расшитый бисерный корсет. Рядом соседствовало не такое большое количество платьев, присуще царской семье, что глаза разбегались. Бланжевое (кремовый), адамантовое (алмазный оттенок), алавастровое (один из белых оттенков)… Сколько же всего повидал ее будуар на своём веку.
Катрина наигранно-скучающе поправила волосы, что в момент прибытия из смольных были перекрашены в пюсовый. Скинуть прежний образ. Уверенности былой за собой не было. А чему она ее привела в своё время… Новая маска по старым гипсовым трещинам. Было в ней желание жить на широкую душу, но не кончить Марией-Антуанеттой. Не было, возможно, жить в сказке, но было эту сказку вокруг себя создать. Потому что истинная сущность российской сказки отразилась для неё во время пребывания на источниках Баден-Бадена с томиком «Немецких легенд» братьев Гримм. Она подобрала под себя юбку платья цвета аделаида прежде чем присесть по позволению.
— И что бе стало поводом для моего скорого желанного визита? Последний раз, великая Ева, мы с вами встречались по воле милейшего Адама… — в ее планы не входило дерзить, но острый язык за время пребывания за границей испохабился и испоганился. И чувство безнаказанности ввиду того, что ей было нечего терять, подкрепилось. Лишь свет от лампы освещал ее печальную линию губ.
— Не воспоминайте, не тревожьте старые раны! — а раны стары были лишь по сроку. Катрина это помнила, как вчера.
Когда ей сказали собирать вещи, выволокши за локоть из салона Элеоноры Карловны Ремих под утро. Она тогда уронила бокал шампанского на мундир офицера канцелярии. Если она не хочет кончить свой век в сыром подвале княжной Таракановой, пусть она и не претендовала ни на что кроме внимания и на чужую участь в судьбе. Выход предоставили только один - ехать к мужу, прикованному к тому моменту к кровати. Грустную и одновременно торжествующую улыбку Чарторыйского, прекрасную в своём изыске. А в глазах уже было нечто иное, напоминающее насмешку. Холод кареты, уносящей ее вдаль.. Все она помнила. Катрина прекрасно понимала, кто это устроил и на Адама было злиться, как минимум, глупо. Вопрос был лишь в том, зачем. Боялся конкурента во влиянии, так все равно было бы бесплодно. Александр не Людовик.
Как и не имело смысла спрашивать. Дело прошлое. Тогда он тоже быстро был отослан в Сибирь и получил свою долю la karma. Два года назад он ушёл в отставку, забрав с собой весь шлейф восточного запада. Заставили уйти. По своему желанию никто никуда не уходит и никто, и ничто никуда не девается. Конкретно он - вследствие процесса по делу филоматов—филаретов.
С тех событий минуло достаточное количество лет, но тут время остановилось. В этих стенах из камня. И прохладная Луиза и вовсе стала холодна, как лёд. Лицо стало чеканным, матовым и блеклым. Жизнь остановилась тоже.
Катрина разочарованно цокнула губами, проведя плечами. Ей было малоприятно и отнюдь не уютно. Сковывал некий внутренний холод. Чарторыйский был прехорош собою, но она никогда не считала степень. Не рассматривала, как объект своего интереса, ибо что не приковывало взгляда в первую встречу, то и в дальнейшем, хорошо, если не заставляет зевать и искать предлог ретироваться в более выгодную компанию.
— Не столь они и стары, но как вам угодно, мадам, — склонила голову в почтительном наклоне Катрина.
На подносе на пуфе располагалась ваза с карамелизованными апельсинами, покрытыми тончайшим слоем глянцевого топленого сахара. Рядом лежали цукаты. Наверное, не изменяя себе предпочиталась пить бургундское шампанское. Она отличалась любовью к милым маленьким пустякам, что роднило ее с нелюбимой свекровью, ей не в досаду, но и не на радость. Французские пряные духи оплели силуэт Хоффман окончательно.
— А не столь стары, потому что ноют с новой силой. Меня очень беспокоит возвращение… — она, верно, не хотела с ней беседовать, как с некогда доброй подругой, потому что они более таковыми не являлись… Но мало к кому Луиза водила даже такое подобие отношения. Она вздохнула, решая, что через себя она уже переступила и даже хочет действовать и диалог вести исключительно напрямую. — графа Палена.
— Полагаю эти дела, действительно, относятся к Александру, нежели к женским разговорам.
— Если бы он меня ещё слушал, — прикрыла устало глаза императрица. Пальцы, изломанные в молитве, оказались на переносице. — В последнее время между нами особый разлад и я… — последнее время длилось не столь малое количество лет, но в последние годы отношения между ними несколько потеплели. — Я не знаю, что делать, но сердце мое просто рвётся на части. Мне известно о ваших в бывшем отношениях с Фрейбергом.
— Позвольте заметить, что не только ваши раны сочатся кровью, ведь первым человеком, кого я встретила по приезде был он, — «Оттого и в бывшем» заметила про себя Хоффман, не решаясь этого озвучить. Ее холодные глаза, похожие на драгоценные камни, смотрели на метания императрицы равнодушно.
— Я слышала, что он…
— Да. Мёртв. Подозреваете его в сотрудничестве с графом? — сначала изо всех сил сдерживавшаяся, чтобы унять внутреннюю тревогу Катрина, чтобы не расхохотаться, сейчас совершенно бесстыдно хихикала.
— Бесспорно. У него всегда были глаза и уши в самых неожиданных местах, даже в «Елизавете к добродетели». И доказательства тому тоже имеются.
— Что же вы в данный момент от меня хотите? — «на что подначиваете» задумчиво раскинула мысли Катрина.
— На счёт Александра я спокойна, но Николай… — Луиза села напротив Хоффман и твердо, серьезно посмотрела ей в глаза. Катрина не любила столь открытого взгляда. Не предвещало благостного. — Можете за ним присмотреть? Ведь нет дела более неблагочестивого, если ему этот змей напоёт о престолонаследии в обход Константину...
— Милый Николай. Бедный, бедный… Пален, — Луиза неприязненно скривилась.
— Сербская цыганка нагадала Александру на пути домой из Франции три дурных вещи, что выпадут на его век и две уже сбылись, — Александр был мистиком по своей природе. Хотя то знамение с девяностом псалме, являло не иначе, как божий знак. Мысли материальны.
— Какие же, изволите, не секрет? Я сохраню, не вам во мне сомнения иметь, о том располагаете прекрасно.
— Смерть отца впервые, ещё в далёкой юности. О том не было большого значения, вы, впрочем знаете, война с Наполеоном, где «друг не друг совсем окажется…» о том известно вам сполна и в полной мере. И неприятность с ним, — «смерть его». — Подслушала случайно то я и ни слова... Она сказала, ждёт от рук ему подобных в мыслях и убийца, моя уверенность, что это Зубов, Пален…
— Как вы любите фантазировать, мадам! — усмехнулась ласково Хоффман, как дитё малое и несмышлёное Елизавету осмотрев, которое немного заигралось.
— Попрошу вас. Я вам доверяю, Катрина.
— Даже несмотря на все то, что было?
— Особенно, несмотря на то, что было, — согласно и смиренно поклонилась Елизавета.
— Благодаря вас мне пришлось очень долгое время быть нежеланным гостем в России и с трудом найти пристанище за границей…
— За что искренно прошу у вас прощение, — неожиданно для растерянной и внутренне опустошённой к тому моменту Хоффман это заявление стало полнейшей неожиданностью. — услугу за услугу вам я окажу, без сомнений. Вы поможете мне?
— Хорошему человеку грех не помочь, однако вас я человеком хорошим отнюдь не считаю… — хмыкнула с ухмылкой женщина, изгибая бровь. Бесстрашно. Она уже просчитала несколько десятков тысяч символов про себя, но по ее наблюдениям, охотливые уши будут греться, покуда не отвадишь. А для того, чтобы выметать из изб было не обязательно быть опричником.
— Идите с глаз моих долой, Слова мои забудьте, — изменилась императрица в лице. И на него нашла вселенская мирская печаль, осознание, что не надо было делиться тем, в чем никто не поможет тот, кто и не желает помочь. Топор войны зарыт лишь на словах, ведь, как говорит французская пословица: A défaut du pardon, laisse venir l’oubli. Она удручённо свела пальцы и запястья, каждое на виске, противоположные друг другу. — видеть вас более не желаю.
— Ради Александра. Не ради вас, мадам, — фыркнула, обернувшись через плечо, Катрина, столкнувшись с недоуменными холодными глазами, распахнув одну дверь настежь. Закрыла с хлопком.
Беркутов едва ли бы успел отпрыгнуть от дверей, если бы Хоффман раскрыла обе разом. Никита Павлович привалился к косяку плечом и спиной. Он сделал безучастнейший из своих возможных видов, принимая такой, будто бы находился в крайней степени удовольствия от лицезрения своих ногтей.
— Спальня дальше по коридору, Никита Павлович, — колко подметила Катрина, торопливо имея намерения его минуть.
— Обождите, прелесть.
— Чего же ждать от вас мне, прелестный? — в такт ответила Хоффман, глядя мужчине, задержав на плече ее руку, в глаза. — от вас хорошего дождёшься ли…
— А вы подождите, может, и дождётесь.
— Если сказать вам нечего, так не держите, обещанного ждут три года, как известно. Представьте, кроме вас у людей есть иные дела, — она раздраженно врывала своё плечо из его непрочной хватки, своенравно качнувшись, восстанавливая шаткое равновесие.
Он ее держать не стал, увидев в конце коридора Невского, идущего с Бенкендорфом. Сделал невинное непричастное лицо, склонив голову вбок, разведя экспрессивно руки в стороны. На них имел желание нарваться в самую последнюю очередь, особенно, из-за неё. Глаза его взметнулись вверх. Беркутов натянул белые перчатки с усилием перед тем, как скрыться на лестнице.
Александр Христофорович сам находился во дворце едва успело солнце встать. Тем и раздражал. Он ходил беззвучно, было слышно, как вычищает оперение воробей за окном, и имел особенность являться даже не где его помянут, а где о нем подумают. Пёс его Величества. Застегни на шее цепь - одно дело.
Так происходило изо дня в день. Приходишь, уходишь, он все где-то, да мимо барельефов тенью сумрака промелькнёт, будь то утро пробуждения после бала, когда офицеры и дамы позасыпали иные на принесённых диванах, да за столами, либо поздняя ночь, уходивших. А придёшь в отделение - на месте и смотрит ястребом. От работы отвлекаете, мсье. Он казался иногда всем обитателям дворца общей паранойей, препятствующей веселью и бывшим скверным по духу и характеру человеком.
Призванный хранить порядок, усердствуя с этим ревностно, страж покоя мог заглянуть в каждую тарелку в часы обеда. Прибалты хуже немцев порой, пусть любезнейший Пётр великий с этим бы дичайше не согласился.
— Вы не знаете, где доселе находится Александр Павлович? — Беркутов язык прикусил от неожиданности. Он только что был в противоположном конце коридора и он мог в этом поклясться, а сейчас стоял пред ним, который так старательно пытался избежать с ним встречи. — вы же у нас все знаете, Никита Павлович...
Следующая часть.
Предыдущая часть.