И жениться на кузинах, и иметь их в любовницах тогда было обычным делом — такое вот время. Между прочим, тут можно вспомнить список всех лицейских однокурсников Пушкина из дневника М.А. Корфа. Эта запись ведь появилась спустя 23 года после окончания Лицея первым выпуском и через 2 года после гибели поэта. Из него следует, что из одиннадцати женатых выпускников двое женаты как раз на кузинах. Говоря языком сухой математики, получается, что фактически примерно каждый пятый.
Когда Анна Керн появится в Петербурге, она станет снимать маленькую квартирку в доме, где жил друг Пушкина — поэт барон Дельвиг со своей женой. Вспоминая те дни, Керн упомянет, что «однажды, представляя одному семейству свою жену, Дельвиг пошутил: «Это моя жена», — и потом, указывая на меня: “А это вторая”».
Возвращаясь к письму Пушкина 1828 года, в котором он напишет о происшедшей-таки его связи с Анной Керн, следует иметь в виду, что в это же самое время роман Анны Керн с её двоюродным братом всё ещё продолжался, хотя, «встречаясь» с Анной Керн, Алексей Вульф одновременно «встречался» с Софьей Дельвиг и с ещё одной барышней — такое вот время.
Лет через десять в письме к жене Пушкин назовёт Анну Керн дурой и пошлёт к чёрту. Действительно ли он так думал или жанр письма жене требовал? Можно считать по-разному. Но истории известно, что, познакомившись с «Воспоминаниями о Пушкине», Тургенев в письме Полине Виардо обронил: «Она не умна».
И ещё два штриха, имеющих отношение к Анне Керн. Накануне свадьбы Пушкина жена Дельвига писала ей:
«…Александр Сергеевич возвратился третьего дня. Он, говорят, влюблён больше, чем когда-либо. Однако он почти не говорит о ней. Вчера он привёл фразу — кажется, г-жи Виллуа, которая говорила сыну: ”Говорите о себе с одним только королём, а о своей жене — ни с кем, иначе вы всегда рискуете говорить о ней с кем-то, кто знает её лучше вас”».
И несколько строк самой Керн:
«Пушкин уехал в Москву (Он уехал в начале марта 1829 года. — А. Р.) и хотя после женитьбы и возвратился в Петербург, но я не более пяти раз с ним встречалась, — пишет Анна Петровна. — …женитьба произвела в характере поэта глубокую перемену… он на всё смотрел серьёзнее. В ответ на поздравление с неожиданною в нём способностью вести себя, как прилично любящему мужу, он шутя отвечал: «Се n’est que de l’hipocrisie»*.
* «Я просто хитёр», или «Это только лицемерие»» (фр.).
С литературной точки зрения всё ясно: есть лирический шедевр Пушкина, начинающийся со слов «Я помню чудное мгновенье…». Есть реальный биографический факт отношений Пушкина и Анны Керн. Утвердилась личностная фокусировка событий, что великим стихотворением «Я помню чудное мгновенье…» мы обязаны Анне Петровне. Так ли это? Ей? Или она здесь постольку-поскольку? Можно ли счесть оправданной постановку знака равенства, равно как и отождествление «гения чистой красоты» с реальной биографической Анной Петровной Керн? И как быть в случае признания узко биографической подоплёки стихотворного послания с тематической и композиционной схожестью «К***» с другим любовным поэтическим текстом под названием «К ней», написанным Пушкиным в 1817 году?
Ответы на эти вопросы, надо признать, куда существенней для нас нежели удовлетворение любопытства: что было между Пушкиным и Анной Керн? Да, изящный профиль этой женщины запечатлён рукой Пушкина на полях «Евгения Онегина». Да, Анна Петровна Керн — одна из женщин, имя которой навсегда связано в нашем сознании с именем величайшего русского поэта. Что из этого следует? Только то, что история их взаимоотношений — яркий пример того, как далека бывает пошлая обыденность от поэтической фантазии и в то же время как прочно они связаны. Что источник вдохновения не всегда адекватен произведению. И наоборот: лирическое стихотворение далеко не всегда адекватно источнику вдохновения.
В этой связи тем интересней выдвигавшиеся другие версии по поводу лирической героини стихотворения Пушкина. Поэт Михаил Дудин считал ею крепостную девушку Ольгу Калашникову. Он даже (в русле этой гипотезы) посвятил ей своё стихотворение «Об Ольге Калашниковой моя песня». Другую неожиданную версию выдвинул современный поэт, переводчик и эссеист Вадим Данилович Николаев, согласно которой стихотворение посвящено… Татьяне Лариной. Согласно его версии, пушкинское «Я помню чудное мгновенье…» — никакая «не любовная лирика, а стихи о создании образа».
Фееричная жизнь Анны Петровны с её бесконечными романами, которые делали её положение разведённой женщины более чем скандальным, лишь множили слухи, дошедшие до нашего времени, что у неё кроме связи с Вульфом, Дельвигом и Пушкиным были интимные отношения с композитором Глинкой, с поэтом Веневитиновым, с библиофилом С. Соболевским, с молодым студентом Александром Никитенко, в будущем цензором и профессором Петербургского университета, жившим в одном доме с А.П. Керн, с Львом Пушкиным и даже с отцом Александра Сергеевича, который потом влюбился и в её дочь. Можно ещё добавить, что одним из её успешных поклонников был Александр I.
Император обратил внимание на Анну в 1817 году во время празднества по случаю больших манёвров. Для него — ничего серьёзного, просто генеральша подвернулась хорошенькая, очень похожая на известную красавицу, прусскую королеву Луизу. Анна, по её собственному признанию, «не была влюблена», она «благоговела», она «поклонялась ему!» Если кто из современных читателей вспомнит о морали, то молодая женщина эти отношения с Александром I «не променяла бы ни на какие другие», потому что её чувство «было вполне духовно и эстетично». У Анны Керн на то были свои объяснения:
«В нём не было ни задней мысли о том, чтобы получить милость посредством благосклонного внимания царя, — ничего, ничего подобного... Всё любовь чистая, бескорыстная, довольная сама собой... Если бы мне кто сказал: «Этот человек, перед которым ты молишься и благоговеешь, полюбил тебя, как простой смертный», я бы с ожесточением отвергла такую мысль и только бы желала смотреть на него, удивляться ему, поклоняться, как высшему, обожаемому существу!..»
Забегая вперёд, прошу запомнить эти строки, чтобы вспомнить их, когда будем читать переписку Пушкина с женой, касающуюся её отношений с Николаем I. Так и хочется сказать: «Ничего личного. Это нравы века».
Но вряд ли бесконечные романы Анны Петровны, наполненные «чистой любовью», стали причиной, по которой Александр Сергеевич ту, кого сначала поэтически назвал «гением чистой красоты», потом стал именовать иначе. Это как в компании рассказывать непристойные с пикантными ситуациями анекдоты — всегда найдутся и любители их, и противники. И добиваться женщин, о которых «ходит слава», и обсуждать «общих» любовниц тогда было в порядке вещей — такое вот время. Таковы любовные нравы эпохи. Таков интимный быт пушкинской поры.
Кстати, хочется заметить, что среди возможных определений Пушкин употребил в стихотворении не какую-нибудь «небесную» красоту, а «чистую». Словно на противоположности сыграл. И ещё, если уж на то пошло. Помните, он назовёт Анну Керн дурой? И где? — в частном письме.
Позже Керн напишет:
«...нахожу, что он был так опрометчив и самонадеян, что, несмотря на всю его гениальность — всем светом признанную и неоспоримую, — он точно не всегда был благоразумен, а иногда даже не умен, — в таком же смысле, как и Фигаро восклицает: «Ах, как они глупы, эти умные люди!»
Можно сказать, обменялись любезностями. Но где это сделала Керн? В своих воспоминаниях, рассчитанных на широкого читателя. Как видим, есть некоторая разница. К тому же жизнь показывает, что назвать человека дураком и считать его таковым — две большие разницы.
Кто из них больше дурачился в отношениях друг к другу (он, например, подписал как-то письмо к ней словами «Яблочный Пирог»)? Кто был более, кто менее неблагоразумен? Кто проявлял себя более, кто менее умным? Можно вообразить, что боль одного не всегда воспринималась и отзывалась болью для другого. Но мы знаем, что на содержании пушкинских стихов это никак не отразилось. Если какое эхо и прозвучало, то в воспоминаниях участницы отношений:
«Помню ещё одну особенность в его характере, которая, думаю, была вредна ему: думаю, что он был более способен увлечься блеском, заняться кокетливым старанием ему нравиться, чем истинным, глубоким чувством любви. Это была в нём дань веку, если не ошибаюсь; иначе истолковать себе не умею! Острое словцо, живая реплика, всегда ему нравились».
Надо ли пушкинские «дурак» и «дура» принимать всерьёз? В 1824 году в письме сестре досталось всем соседским барышням: «Твои троегорские приятельницы несносные дуры». Так он «обласкал» 25-летнюю дочь Осиповой Анну Николаевну Вульф и падчерицу, 19-летнюю Алину, за которыми последствии при других обстоятельствах и в другом расположении духа станет ухаживать.
Уважаемые читатели, если статья понравилась, голосуйте и подписывайтесь на мой канал. Комментируйте и читайте мои предыдущие эссе о жизни Пушкина (1 — 23) повествования «Как наше сердце своенравно!» Нажав на выделенные ниже названия статей, можно прочитать:
Эссе 23. «…я с нею бился об заклад, что она в меня влюбится»
Эссе 22. Среди живущих в Тригорском царили совсем не монастырские законы