(из сборника "Запретные повести")
Ч Е Т В Е Р Г
В 9 утра Кошачий был уже в обкоме - курил. Не узнать мужика! Глаза ввалились, лицо почернело. И без того тщедушная, фигурка его сделалась жалкой и беспомощной. Опять он не поел. Ночевал в Доме колхозника, в общем номере на 12 человек, спал плохо, встал рано. Чего только не передумал за ночь! Какой уж там аппетит, хотелось лечь, и умереть.
Он и обмер, когда увидел в 10 часов знакомую раскоряченную тушу в коридоре. Туша двигалась на него, и он почувствовал, как подогнулись у него ноги, а на теле выступила испарина. Думал, упадёт.
Но Хозяин протопал в свой кабинет, даже не взглянув на него, и тогда он торопливо, дрожащими пальцами закурил прямо в коридоре. Господи, ну, тонна дерьма проплыла, ну, что из-за неё теперь, вешаться? Утешения, однако, не прибавилось.
Ждал, вот сейчас его вызовут, и начнётся. Но его не вызывали и 10 минут, и 20, и 45. Кошачий близок был к обмороку, губы его пересохли, язык распух.
И тут в коридор выглянул "ёж" и махнул ему.
Дальнейшее происходило, как в бреду. Он пошёл, но не чувствовал ни ног своих, ни тела. Хотел что-то спросить у "ежа" и не мог выговорить. Было душно, лицо покрылось каплями, он боялся, что не выдержит и упадёт.
Дверь помог ему открыть "ёж" и сказал, обращаясь в глубину огромного, залитого светом, кабинета:
- Вот он и есть: Семён Кошачий.
- Шо-о?! - рявкнуло что-то большое, похожее на сырой окорок, там, за столом, далеко от Кошачего, стоявшего на ковре. Он вздрогнул, хотел сказать "здравствуйте!", но из его горла вырвался только странный сип, похожий на рыдание.
- Так это ты, засранец, так твою мать, изделал это?! - Хозяин поднялся из-за стола, помахал в воздухе газетёнкой. - Шо ж ты молчишь, ёлоп, когда тебя спрашуют? А ну, йди ближе!
- Я... я это... нечаянно! - выкрикнул Кошачий сдавленным голосом. Всё тело его неожиданно сотряслось, словно в эпилептической конвульсии, внизу живота что-то резко ослабло, и он, почувствовав, что непроизвольно мочится, пришёл от этого в ещё больший ужас и не мог остановиться.
На ковре была уже целая лужа, а Кошачий, остолбеневший и побелевший, со слезами на глазах, продолжал истекать. Правая штанина его намокла, и на всё это безобразие смотрел, тоже остолбеневший от изумления, секретарь обкома. А он, Кошачий, проклятый дурак и свинья, всё ещё не умер, подло жил и смотрел на Хозяина.
- Ты шо... ты шо, твою мать! - негромко, изумлённо вопросил Хозяин, обретя дар речи. - Ты иде, сукин сын, знаходисся?!
- Простите... Простите меня! - заплакал Кошачий в голос. - Я же... Оно само, я боюсь вас!..
Течь из Кошачего перестало, он испуганно смотрел на Хозяина, но видел его теперь, словно сквозь туман. Пол под ним медленно накренился, поплыл... А там, за столом, раздалось радостное ржание:
- Ха-ха-ха... гы-гы-гы! Фссався! Ладно. Той... живи, хрен из тобой! Йди. Это ж надо - обоссався!..
Как вышел Кошачий из приёмной, он не помнил. Кажется, его вывел под руку "ёж". Кажется, крикнул куда-то в коридор: "Уборщицу к секретарю!" А он пошёл дальше сам. Спускаясь на дрожащих ногах по ступенькам, не ощутил ни стыда, ни сырых брюк. Забыв взять у гардеробщицы свой пыльник и соломенную шляпу, вышел из здания обкома.
Опомнился и понял, что произошло, лишь на улице, в обкомовском саду. Сел на дальнюю скамейку под клёном, где никого не было, и истерично, не по-мужски, расплакался. А потом сидел и сушился. И не было уже ни тоски, ни боли в сердце от унижения - только ветерок обдавал, да плыли по ровному голубому небу белые облака. Плыли, плыли. И бессмысленной, до нелепости, казалась вся жизнь.
Потом ему захотелось есть, он поднялся и пошёл. Зашёл снова в обком, сдал номерок и получил свой пыльник и шляпу. Опять закурил, и к нему вернулась привычная горечь. Но жизнь была ещё горше, язвеннее, жить не хотелось уже всерьёз. С обидой подумал: "И чего меня не убили на фронте? Мёртвым сейчас хорошо - отмучились".
Хозяин подобрел, пришёл в хорошее расположение духа и с улыбкой смотрел, как подтирает в его кабинете пол молодая великанша-уборщица. Мощный зад. Мощные ноги.
Приятно.
Приятно, что боятся его до моченедержания. Приятно, что уборщица наклоняется. "Какая задница!" - думал он привычно-похабно. Приятно, что есть у него ещё желание (не у всех это в его возрасте!). Приятно, что в футбол вчера выиграли. И вообще жить - это приятно, нехай ё чёрт! И хрен с ними, с этими горяными, кошачими, ярошенками - кто там ещё? - хрен с ними всеми! Жизинь - славная, той, штука! От, у чому суть. От, шо низзя забывать, и шо главное. Живи, пока, той, живётся.
"Надо будет послать в субботу за Лидой, - вспомнил он. - Как приеду с охоты, одразу ж пошлю за ней, той, шохвёра. Нехай мне её на дачу везёт - там ночевать буду. Ружьё, собака... Ох, и штука ж, той, наша жизинь, от, штука!.."
Довольный собою, Хозяин подошёл к телефону и набрал номер. Трубку сняла жена.
- Марина, ты? Та не, думал, той, горнична. Давай от шо, сходим сёдни у, той, у театр, га? Позвони, шоб нашу ложу не зайнимали. Ага. А то ж давно ниде не были. Усё робота, та робота, мать иё у душу! Книжку, той, некогда почитать. Ладно, ладно. Хорошо. - Он повесил трубку.
"Шоб ё такого изделать ещё?"
Посмотрел на кучу бумаг на столе, на часы - 11. Читать и подписывать всю эту "музыку" ему теперь не хотелось - подождут, и он принялся прокручивать магнитофонную ленту с "голосами" Америки, Свободной Европы, Би-би-си и Немецкой волны. Бобину ему, как всегда, подготовили в КГБ - отобрали всё самое важное и интересное. Чужую пропаганду надо знать тоже. Прослушивал он её регулярно, не ленился, потому что было интересно.
Почти целый час слушал и в этот раз. В "голосах" заступались за Солженицына, какого-то академика Сахарова, клеймили "советский режим" и называли его "красным фашизмом". Много чего говорили, и многое из этого было правдой - злой, беспощадной, а ничего не поделаешь.
Хозяин отошёл к окну. Там кончалось лето - листья на клёнах зажелтели, на фоне голубого неба летела белая паутинка, щебетали птицы. Хорошо!
- Можно? - спросил Кашеров, приоткрыв дверь.
Хозяин взглянул на часы - 12. Точный, собака.
- А, ты? Заходь, здрастуй!
- Я не один, там со мной...
- Зови и ё, поговорим.
Кашеров вернулся в приёмную, и через минуту появился в кабинете с Василием Крамаренцевым - бледным, взволнованным.
- Добрый день! - кивнул Крамаренцев секретарю.
- День добрый, - откликнулся Хозяин. И пригласил обоих: - Садитесь.
Они сели, и Хозяин сурово спросил, обращаясь к Крамаренцеву:
- Ну, так в чём дело, почему, той, не подчиняемся власти?
- Врачи для граждан на улице - пока ещё не власть, - ответил Василий, ставя перед собой на столе какую-то чёрную пластмассовую коробку.
- Они действовали, той, по распоряжению кагэбэ.
- Кагэбэ для нас - тоже не власть. Должно быть разрешение прокурора или председателя горсовета.
- Действия, той, кагэбэ были согласованы со мной! - раздражаясь, повысил голос Хозяин. - Я для тибя - власть?
- Нет, - тихо, но твёрдо ответил Крамаренцев.
- Как это? - изумился Хозяин, рассматривая "гада".
- Вам - по партийной линии - подчинены только партийные органы в области и все члены партии. Но, если, представьте себе, партий было бы несколько, а не одна, то для народа все эти партии - никакая не власть. А вот органам Советской власти - горсовету, например - подчинены все граждане без исключения. Неужели я должен разъяснять вам такие вещи? Законы надо знать. Вы же меня вызвали сюда не как коммуниста, я из партии ушёл по собственному желанию, а как брата Виктора Крамаренцева?
- Ну й понятия ж ф тибя! - деланно рассмеялся Хозяин. - Та я любому, той, председателю горсовета в моей области, шо прикажу, то он и будет делать. Пойнял?!
- Понял. К сожалению, практически вы так и поступаете. И, тем самым, ставите себя выше органов Советской власти. Получается, что над Советской властью есть ещё одна власть - партийная. Что противоречит самому смыслу Советской власти и Конституции.
- Ох, ты ж, какой грамотный, га! - Хозяин поднялся с кресла, похожего на трон. - Какой же ж умный! Иде это ты такие курсы прошёл?
- В тюрьме, - ответил Крамаренцев, сдерживая озноб. - А отлавливать граждан на улице, как собаколовы бродячих собак, и сажать их насильно в сумасшедшие дома не дадим больше, не надейтесь!
- Ты, откуда у меня, такой нотный узялся, га?
- Я воевал против фашизма. И фашизм знаю в лицо! Во всяком случае, с чего он начинается. Так что дрожать перед ним не собираюсь!
- Ты на шо, твою мать, той, намекаешь? Ты на шо издесь, гад, замахуешься!
Василий поднялся, спросил Кашерова:
- Товарищ генерал, я что, арестован? Я же из другой республики.
- Нет... - Генерал растерялся.
- В таком случае, я ухожу. Не желаю, чтобы со мной разговаривали в таком тоне! - Забыв на столе свой магнитофон, Василий направился по ковру к выходу.
- Вернись! - рявкнул Хозяин за его спиной.
Василий остановился, круто развернулся и, глядя Хозяину в глаза, дрожа от отчаянности, выпалил:
- Сначала научись обращаться к людям на "вы"! И говори слово "пожалуйста"! Детей этому учат. А ты, барин, в партии, где все - товарищи, разучился! - он передохнул и, понимая, что теперь уже всё погибло, посадят, договорил пересохшими губами: - Вот снимут тебя с поста секретаря, не будешь ничего приказывать даже уборщице!
Лицо Хозяина побагровело. Казалось, сейчас взорвётся водородная бомба и сметёт всех. Но... бомба не взорвалась. Напротив, Хозяин подавил в себе весь свой гнев и почти спокойно - умел, когда надо! - проговорил:
- Товарищ, той, Крамаренцев! Прошу вас вернуться. Мы ж ещё не закончили нашу, той, беседу.
"Не посадят!" - мелькнуло у Василия. И покрываясь липкой испариной, увидел на столе свой забытый портативный магнитофон. Пошатываясь от пережитого, вернулся, обрадовано подумал: "Может, ещё пронесёт?.." И проговорил, противным самому себе, заискивающим тоном:
- Вот это - другое дело...
Усаживался на своё место, не глядя Хозяину в лицо, чувствуя слабость в ногах. Придвинул поближе пластмассовую коробку, вытер на лбу пот, с надеждой договорил:
- Вежливость - признак культуры.
И покраснел, чувствуя, что заискивает всё-таки, не смог выдержать марки до конца. Оробел. За что-то ещё цепляется... Эх, сильно` в человеке рабье начало, прав Русанов. Что же с этим поделаешь... Боясь взглянуть на Хозяина, чтобы тот не понял его состояния, он хотел теперь собрать себя по кусочкам и продолжать борьбу дальше с достоинством. А пока молчал, стыдясь своей минутной растерянности.
Молчал и Хозяин, что-то обдумывая. Понимал, снять его - не снимут, не так это просто. Но и этот гад не далёк от своего пророчества: вон уже сколько ЧП в области! А если ещё и сам начнёт тут выказывать свою спесь наружу, что же получится? Могут и не посмотреть вверху...
И вдруг он догадался, что это за коробка стоит перед гадом на столе. Видел такую у собкора "Правды" - это же миниатюрный магнитофон! В груди у него закипело. Разумеется, магнитофон можно и отобрать. Потом отказаться от всего. Однако не исключено, что об этом магнитофоне знают какие-то люди ещё. Знают, куда пошёл с ним цей гад и зачем? И ждут сейчас его в сквере. Какие-нибудь журналисты. Может завариться крутая каша. Ему её, там, на верху, спишут, конечно, но... не простят. Значит, лучше не связываться. Лучше добром. И Хозяин, насилуя себя, хотя в груди пекло всё сильнее - генерал тут ещё этот! - проговорил почти дружески, с улыбкой:
- Выключи свой магнитохвон! Обойдёмся и без него. - Он взглянул на Кашерова. Вроде бы, не заметил унижения - сидит, словно истукан. А может, просто умеет не показывать вида? Понаучились, черти!..
Крамаренцева тоже мучил вопрос: заметили его робость или нет? Всё ещё красный, он передвинул тёмный рычажок, выключив магнитофон.
- От так. - Голос Хозяина повеселел. - Я, кажется, той, старш за тебя. Так шо обижаться на партийное "ты" тибе б й не следовало. Но... Раз вже ты не у партии, и такой формалист, могу й на "вы". Мине это не трудно. Та й не у тому ж дело. А дело...
- В том, - перебил опомнившийся Василий, - что мы - в кабинете секретаря обкома! А не на лагерной делянке. Где на заключённых орут: мать-перемать! - А дальше, вот проклятье, опять голос у Крамаренцева дрогнул: - Вы же... не помещик? - Василий поднял голову и посмотрел Хозяину в лицо. - А я - не ваш дворовой. Правильно? Откуда же, такая барственность? - тихо договорил он, вновь заливаясь стыдом: не выдержал марки опять.
- Ну ладно, ладно мине лекцию читать. Ты говори: будишь отдавать брата на лечение или нет?
- Мой брат здоров.
- Надо, той, проверить.
- А почему это вам пришло вдруг в голову - проверять, да ещё хватая на улице, можно узнать?
- Ваш брат уже совершал странный анти-социальный поступок, - вмешался Кашеров, - и находится, поэтому, на учёте.
- Знаю, читал, - повернулся Василий к генералу. - Но это всё - было против него сфабриковано незаконно, а потом... и доказано, что мой брат - совершенно здоров. И если понадобится, мы докажем это, ещё раз, но не здесь, а в Москве.
Кашеров полез в пачку за сигаретой, произнёс:
- Василий Емельянович, а вы уверены, что докажете? Да и мы... идём лишь вам навстречу! Хотели проверить, раз уж он был на учёте у психиатров, вот и всё.
- Но почему? Что он такого "ненормального" сделал на этот раз?
- Что сделал? - Генерал переглянулся с Хозяином. - Да уж сделал... Ударил в лицо капитана милиции, дежурившего на районной дороге. Понимаете, человек был при исполнении!..
- Как это вышло? - недоумевал Крамаренцев. - Свидетели имеются? У брата, верно, есть мотоцикл. Он носится на нём. Но ударить человека...
- От так, Василий, той, Емельянович! - снова вступил в разговор Хозяин. - Официально тебе гоорю: розыскуй свого брата, й объясни ему ситуацию. Если не хочет иметь дела, той, из прокурором Брагинским.
Василий поднялся.
- Ладно, я поговорю с братом. А пока... ничего не могу обещать.
- Да, Василий Емельяныч! - вспомнил что-то генерал. - А путёвочку-то... верните мне.
- У меня её нет.
- Как это нет? А где же она?
- У брата.
- А где ваш брат? - заволновался генерал, почуяв неладное.
- Не знаю, товарищ генерал.
- Вы бросьте мне эти шуточки! - вскочил Кашеров. - Тут вам не дети! Даю трое суток. Не разыщете, пеняйте на себя! Сообщим обо всём по месту вашего проживания.
- Я могу идти?
- Йди, - хмуро буркнул Хозяин.
Когда Крамаренцев, обмякший, ослабевший от напряжения, вышел к ожидавшему в сквере Русанову, Хозяин удовлетворённо проговорил:
- А ничё, ты правильно придумал из этим... из капитаном! Молодец. Никуда они тепер ни денуца!
Садясь, Кашеров вздохнул:
- Хорошо бы. Ведь младший будет всё отрицать!
- Ну й шо? Тогда и старший начнёт, той. Верить, шо он ненормальный, не помнит ничё. Сведёшь их с тем капитаном, пойнял?
Кашеров понял всё, да не был рад. Ничего не сказав, стал собираться.
А к Хозяину вернулось хорошее настроение, уверенность в своей силе, в том, что всё утрясётся, уладится. Кто пойдёт против кандидата в члены ЦК КПСС? Шутка, что ли? Кто там будет разбираться!..
Руки Хозяина были умиротворённо сложены на животе, вращались лишь большие пальцы один вокруг другого. На этот раз - ещё не жернова власти, включённой по телефону, но могут и размолоть чужую судьбу. На этот раз, пока только ход мыслей... а там видно будет.
На обед он поехал домой. Выпил там пару рюмок армянского, плотно поел и уснул - вечером ехать в театр!
Взято отсюда