(из сборника "Запретные повести")
От Горяного Хозяин помчался в соседний район, к Пархомовскому: что там? Так и не повидался с Лидой, не до неё было. Оттого ехал расстроенный, злой.
Пархомовского он застал в последний момент, когда тот собирался уже отъезжать. Хозяин кивнул, и прокурор перешёл к нему в машину.
- В город! - приказал Хозяин шофёру. И уже на ходу обернулся, спросил: - Ну, шо выяснил? Россказуй всё, как на духу, мине правду знать надо. Есть, той, надежда?
Прокурор вздохнул:
- Нет, Ярошенко уже не спасти, тут ничего не поможет.
- Ладно. Тогда давай усё по порядку. Как получилось?
- Скверная вышла история, Василий Мартынович. Оказывается, оба секретаря - и Ярошенко, и его Второй, ездили в село к одной и той же бабе. И знали об этом. Ярошенко несколько раз говорил Ткачуку: прекрати! Но тот не прекращал. Да и женщина эта якобы склонялась больше к Ткачуку, а не к Ярошенко, хоть Ткачук и помельче будет, и очкарик.
- А хто такая?
- Медсестра из амбулатории, вдова, бездетная. Красивая баба, видел я её! Вот они и не могли её поделить. Первым познакомился с ней Ткачук. Ну, а потом и Ярошенко как-то дорогу туда нашёл. А скорее всего, она боялась его: мужик грозный, крутой. Да и её хахалю мог навредить. Вот она меж них... как сестра милосердия...
- От, засранцы! - крякнул Хозяин. - Мало им, той, баб! На одной свет клином сошёлся!
- Вот так и тянулась у них вражда. В селе этом все затаились: куда против такого начальства!.. А больше смеялись, конечно. Ждали, какой кобель победит? Медсестру эту - не уважали, но и... не задевали. Кому какое дело? У женщины есть свои полдомика, отдельный вход. Как хочет, так и живёт. Да на неё там и местные мужики зубы точили.
- Мабуть, не зубы? - Хозяин коротко проржал.
- И вот, как вы знаете, Ярошенко уезжает в Киев на 2 недели. Приехал, и в тот же вечер к Федоренчихе! А там Ткачук за столом, в одной майке сидит. Бутылка на столе. Ну, Ярошенко от окна, и к председателю колхоза. Тот, ясное дело, самогонку на стол, и давай травить секретарю душу. Дескать, Ткачук каждый вечер теперь здесь. С Федоренчихой "совещания" проводит. Ну, мужик и озверел. И от ревности, и от самогонки. Да что вы, Ярошенку не знаете! 190 росту, а сила какая!
Короче, пошли они, пьяные, опять к Федоренчихе этой. Стучатся там, шумят, как кобели на свадьбе. Она не вышла, конечно, а вышел сдуру Ткачук. Нехорошо-де, идите домой, и так далее. Вот тут Ярошенко и не стерпел. Как даст Ткачуку в рожу. А точнее, попал в глаз. Так все стёкла из оправы и там! Ткачук упал, конечно, не пикнул. А Ярошенко вскочил на него и ну, его топтать. Пока председатель колхоза не оттащил. Ткачук уже еле дышал там! Сломано 3 ребра, глаз - вытек.
Тут и Ярошенко пришёл в себя. Что делать? Схватили соперника за руки, за ноги, и в кювет. Ночь на дворе, не видно. Так и пролежал Ткачук в кювете до утра - мог умереть. А эти 2 дурака скрылись, и опять за самогонку. Думали, что их не видел никто.
- А шо, есть свидетели?
- Господи, да полсела эту пьяную перебранку слушало! И видели даже, как они его в кювет тащили. Только думали, что они убили его, а потому и боялись подходить. Чтобы следов своих не оставить. Теперь же телевизоры у всех, детективов насмотрелись!
- От, гадство! - вздохнул Хозяин. - А шо ж та медсестра... как иё... не выйшла? Медицина ж!..
- Жены Ткачука боялась. Начнётся же следствие! Эта - сразу лучше всех всё поняла, и не спала уже.
- Ладно, - прервал Хозяин. - Ярошенко щас где?
- Под следствием, арестован. И председатель колхоза - там же...
- Председатель меня не интересует, - отмахнулся Хозяин. - За Ярошенка спрашую: шо можна исделать, щоб, той, без огласки? Из сэкрэтарей я ё турну, за этим дело не станет. А от... Лучше б ё кастрирувать!
- Нет, Василий Мартыныч, ничего сделать уже нельзя. Да и сам Ярошенко уже показания дал: всё признаёт.
- Так. Значить, той, тюрма?
- 8 лет, как из пушки.
- Ясно. Значить, о чапэ придётся, той, сообщать? - раздумчиво произнёс Хозяин и замолк. Молчал и прокурор.
Минут через 10 показался город - быстро доехали.
После обеда Хозяин опять не попал в обком: позвонил и расстроил генерал:
- Василий Мартынович?
- Да, слухаю.
- Здравствуйте, Василий Мартынович, это Кашеров беспокоит. Осечка вышла...
- Какая, той, осечка? - не понял Хозяин.
- Да с этим... журналистом. Вы... ещё с полчасика будете дома? Можно, я заеду и лично доложу всё? Не телефонный разговор...
- Давай, жду. - Хозяин повесил трубку и тут же снял и позвонил к себе в приёмную. - Это ты? Мне хто звонил, нет?
- Нет, серьёзных звонков не было, Василий Мартынович. Тут вас один районный журналист ждёт. Кошачий. Говорит, вы его вызвали лично. Что-то связанное с вашим портретом в их газетёнке.
- Передай тому Кошачему чи Собачему, не знаю, хто он там. Шо я, - взбеленился Хозяин, вспомнив портрет, - завтра выну из нёго усе кишки! Лично. Так шо, нехай, той, ждёт! Я ё кастрирувать буду!
Вся злоба, ненависть этих дней и досада, скопившиеся в душе Хозяина, готовы были обрушиться на подвернувшегося Кошачего. Но Хозяин ждал генерала и не мог учинить расправу немедленно - только орал. И "ёж", сидевший в приёмной Хозяина, спросил:
- Так что, Василий Мартынович, вас сегодня не будет в обкоме?
- Да, миня не будет. Если шо срочное, звони мине, той, домой! - Хозяин повесил трубку, и в ожидании Кашерова сидел и думал о прошлом.
Чего оно ему приплелось, и сам не знал. Хотя нет, знал. Вспомнил, что исчез, не попрощавшись, Забродин. Нехорошо получилось. Он тут со своими неприятностями забыл про него, а тот, видимо, обиделся. А чего обиделся, чудак? Побыл бы на такой вот должности хоть неделю, небось, и родную мать не вспомнил бы.
Мать... Мать умерла, когда ему исполнилось 19 - учился на подготовительном. Институтов было мало, принимали в них по направлению от комсомола. Его - как пострадавшего от контры - приняли с 7-леткой: сын замученного врангелевцами матроса. И хотя отца он и не помнил почти - что-то усатое, громадное, в чёрном и пропахшее махрой - зато помнили об этом герое где-то в обкоме: направили его сына учиться в большой город.
Жили они тогда под Николаевом. А учиться на подготовительном он уехал в Одессу. Мать похоронили без него - не успел. Если б хоть известил кто, что заболела. А то скоропостижно всё, да и жара в ту осень стояла, с похоронами не ждали.
С тех пор везде один. Только на себя рассчитывал. Только на себя надеялся. В 36-м, через год после смерти матери, кончил подготовительный курс, вступил в партию и был зачислен в педагогический институт на первый курс. В 40-м окончил. Всех по школам разослали, учительствовать, а его взяли в райком партии - инструктором. Вот с того времени и пошло у него всё быстро и ладно.
В войну почти всех позабирали на фронт, а его увезли в тыл, у него - плоскостопие. В рядовых инструкторах долго не держали, начали выдвигать на посты. Высшее образование - по тем временам редкость, предложили пост секретаря горкома комсомола. Никто не протестовал, его "выбрали". Так с тех пор и не сходил он с партийной работы и номенклатуры, шёл всё выше и выше. Некогда было оглянуться, некогда обратить внимание на свою речь, речь всё ещё деревенского парня, хотя в институте он за этим следил. А потом... уже на другое обращали внимание - на преданность. И работы было много, засиживались допоздна. Даже удивлялся: как успел всё же влюбиться и жениться? Присматриваться к людям тоже было некогда: казались одинаковыми. А зевнёшь чуть, отберут вожжи другие.
Свои он держал крепко и не зевал. Знал, удерживается тот, кто крут, беспощаден, кто не колеблется. Нужны были напор, воля. Всё это у него было. И ещё неукоснительно придерживался Главной Линии. Куда линия партии, туда и он: не размышляя, не мудрствуя - это есть кому делать без него. Его дело выполнять решения. Знал уже из опыта: личные мнения секретарей никогда и никому не нужны. Держись по партийному фарватеру, вот и вся мудрость.
Плохо было только, рано начал толстеть и ничего с этим не мог поделать. Пёрло его, как тесто на дрожжах. Даже в войну не похудел, когда всем было не до сытости. Но он был при горкоме тогда, там голода не знали.
Звонок прервал его воспоминания на самом приятном месте, как наградили его первым орденом, но кто-то звонил, и он пошёл открывать. На пороге стоял Кашеров.
- Ну, шо там ф тибя? - спросил Хозяин, когда миновали медведя и прошли в кабинет.
Генерал был красный от расстройства, долго не тянул и признался, что с Крамаренцевым у его людей получился конфуз, и стал излагать причины.
- Вот так всё и вышло, Василий Мартынович, - закончил он. - Упустили его мои лопухи. Да и день ведь: кругом народ!
- Народ, народ! - передразнил Хозяин. - Никому ничё низзя, понимаете, доручить. Засранцы! Мошкары испугались! За шо вам только деньги плотют? За 10 лет ни одного шпиона не споймали! Так? А тепер, вже и своих, разучились?..
Генерал молчал, вытирая платком красное от напряжения и обиды лицо. Был он лыс и носил начёс на левой стороне головы, которым, как конь гривой, прикрывал жёлтый яйцеобразный череп слева направо. Получалось, что лыс не так чтобы уж совсем. А Хозяину - всё равно смотреть на него - неприятно. "Старый хрен! Старая задница, - думал он, глядя на Кашерова. - На шо он, той, вже й годится, тряпка военная?" Спросил:
- Брата этого... ты вызывал?
- Нет ещё, решил посоветоваться с вами.
- А чё тут советоваться, вызывай! Напусти ему холоду за шкуру!
- Да ему не напустишь, Василий Мартынович.
- Шо, вже и это разучились? - Хозяин насмешливо смотрел генералу в растерянные глаза.
- Бывалый он.
- То есть?
- Сидел уже. Его выпустили при Хрущёве, реабилитирован. Снова вступил в партию. Так что, школу он нашу прошёл! Не мне его пугать. Да и на заводе он - цеховым парторгом был. Авторитетом оброс, все его там уважали. А потом вдруг подал заявление на выход из партии, уехал жить куда-то под Москву. Сейчас он - здесь, случайно: приехал в гости к матери.
Хозяин молчал.
- Ладно. Приезжай с ним завтра до меня. Побеседую сам. Раз ты вже не умеешь. Генерал мне!..
Кашеров покраснел ещё больше, но ничего не сказал - знал Хозяина.
- А где щас, той, другой Крамаренцев? Журналист.
- Неизвестно. Дома нет, и не показывается нигде. Жена ничего не знает. В редакции - тоже.
- Спугнули, засранцы!
Кашеров молчал.
- Ну ладно, на футбол едешь?
- Мне сейчас не до футбола.
- Как знаешь. Тогда до завтра. Заезжай часам к 12-ти.
- С Крамаренцевым?
- Я ж сказал!
- Слушаюсь. - Генерал поднялся и, не прощаясь, пошёл, думая о том, имеет ли он право приказывать иногороднему гражданину.
Хозяин молча смотрел ему в спину, пока тот не скрылся. Зло подумал: "Гамно вонючее! На шо их только держуть?" И тут же вспомнил, как работают, не в пример этим, в ОБХСС. 2 года назад нащупали дело, которое пахло миллионами. Да так вцепились, еле удалось закрыть. Были замешаны 2 директора заводов, кое-кто из обкома - все жрали и тянули из этого большого корыта. И всем пришлось поволноваться: на 2 убийства пошли! А этот... Хозяин зло плюнул, и мысли его перескочили на футбол.
Взято отсюда