(из сборника "Запретные повести")
С Р Е Д А
Первым прибыл утром в обком Семён Кошачий - ещё никого не было, только милиция на этажах, да гардеробщицы, и внизу мыши. Пришлось ждать.
Потом потянулись сотрудники, одетые все одинаково - в серые костюмы и белые нейлоновые рубашки. Они и здоровались друг с другом на один манер: вскидывали ладонь к уху и слегка кланялись. И одинаково ходили по коридору - скользящими тенями: был человек, и нет его. Разговаривали полушёпотом, всё время оглядываясь, как будто за ними кто-то шпионил. К кому ни обратишься, глаз - не увидишь, лица - не упомнишь. У всех одинаковое выражение: не то сокамерники, опасающиеся подслушивания, не то партийцы, озабоченные происками "под ковром" своей власти. Происки империализма их не тревожили.
Не знал Кошачий, что и думали эти люди одинаково тоже: о бабах, интригах, которые сами же плели, словно паучки в мелком кустарнике, о футболе и выпивках, обо всём мелком и пошлом, что заполняло их жизнь и составляло её "партийную" сущность. С пустой и вялой душой, они заботились лишь о своём фасаде - как лучше, благообразнее выглядеть. Всегда и во всём равнялись друг на друга, и оттого были все одинаковы, как серые кобели на собачьей свадьбе. И дела у них были одинаковые - мелкие, скучные по своей сути, потому что суть эта заключалась в составлении липы в отчётах всех уровней, чтобы можно было потом выстроить липовый фасад области. Многие из них не понимали, что они не нужны, и искренне верили в свою необходимость. И только некоторые, не утратившие ума до конца, иногда рефлексивно думали: "Не туда... подло... мерзавцев полно!" Но случалось такое дома, на сон грядущий да и то, когда были обижены на работе. Никакого действия за этим не мыслилось, ибо вялой и сыто-ленивой была душа их. Страх перед начальством, глухая борьба из-за жирных костей, показуха во всём и ложь формировали этих стандартных людей, равнодушных ко всему остальному миру, способных лишь на трепотню и треск с партийных трибун. Все они дружно обманывали: всегда, везде и всех. В результате их "деятельности" никто и нигде в стране не знал правды об истинном положении дел. Народ жил, как с завязанными глазами, а партия и правительство, тоже вслепую, намечали народу всё новые и новые дурные планы, играя в игру с вывеской "строительство социализма". Нарушить в этой зловещей игре их партийные правила, всё равно что лизнуть стрихнин: умертвят свои же.
А Семён Кошачий был забит, труслив и ещё верил в добро и справедливость партии. Он активно жил только в грёзах. На войне ему запомнилось: храбрые потому и гибнут, что лезут опасности навстречу. Сам он лезть не хотел, так как на себя не надеялся. Да и бояться начальства, видно, уж в крови маленького человека. Начальство не станет вникать и разбираться, ему некогда, оно - для наказания. А потому надо его избегать или обманывать. Обманывать Семён не умел, старался избегать.
К 9-ти часам прибыли начальники. Кошачий угадывал их по мордастости, купеческой тучности, строгим партийным глазам и жирным холкам.
А секретаря всё не было. И не у кого было узнать, когда придёт - Хозяин об этом, кому попало, не докладывал.
В вестибюле ждать надоело, поднялся Кошачий на этаж секретаря. Тихо в его коридорах, на полу дорогие ковровые дорожки - небось сам по ним ходит.
От нечего делать стал вспоминать вчерашнюю речь Хозяина по радио, которую слушал, сидя дома и ещё не зная уготованной судьбою беды. Хозяин говорил о новых школах, больницах. А Семёну виделся отец, которого неделю назад выписали из больницы, не долечив. Больница эта у них одна на весь район, а больных много. Лечить стараются тех, кто нужнее, кто может ещё работать, а не тех, кто своё уже отработал и только занимает место. В общем, выписали отца, а ему без лечения стало хуже, и ничего не поделаешь. Ничего не поделаешь и с тем, что уже третий год не может поступить в институт дочь. Выходит, институтов тоже не хватает. Говорят, принимают туда теперь больше по блату или за крупную взятку. Учатся ещё африканские негры, арабы. За этих взятки дают их страны, валютой. У Семёна ни валюты, ни блата не было. Вот тебе и бесплатное лечение, образование - одни слова всё.
Тоска, скопившаяся в сердце Кошачего, зашевелилась, ухватила за горло, и ему трудно стало дышать. Кидало его так из жара в холод, словно голого негра в Якутию и обратно. Тогда он поплёлся в уборную, попил там из крана воды, которая здесь, в городе, сильно отдавала хлоркой и была противной. Но всё-таки ему стало полегче, и он, в который уже раз за это утро, закурил. Однако его тут же затошнило - ничего не поел, когда выезжал из дома. Не было аппетита. А теперь вот и поел бы, да боялся прозевать Хозяина. И он выбросил сигарету в урну.
Кошачий вернулся в коридор, постоял напротив двери в приёмную секретаря и решился. Отворив дверь, он робко просунул голову и спросил:
- Не пришли ещё секретарь обкома?
- Нет, не приходил, - ответил мужчина, сидевший за столом у телефонов. - А вы к нему, по какому вопросу?
- Та я... - замялся Кошачий. - Они ж меня сами вызвали. Я из газеты "Червоный прапор".
- А-а. Я думал, вы по личному делу. Приёмный день у нас - понедельник.
- Не, я не по личному, - пролепетал Кошачий и притворил дверь.
Ноги у него устали, присесть было негде. И он, стоя у окна и глядя сверху вниз на красивый парк, жалел о том, что не спросил, когда секретарь придёт. Тот, что в очках и с седым ёжиком перед лысиной на голове, наверное, знает. Конечно же, знает. Возле телефонов сидит. Ещё Семён горевал о том, что не у кого было расспросить: как про него говорил секретарь? Какую готовит расправу? От мысли о расправе у него заныла язва в желудке, и он скорчился, облокотясь на подоконник. На мелком и худом лице выступили крупные капли, лицо побелело.
Как инвалид Великой Отечественной войны Кошачий получал 30 рублей пенсии, но на жизнь этого не хватало, и он вынужден был работать. Вот, если бы всем, изувеченным на войне, правительство расщедрилось на пенсию, как начальству, может, он прожил бы (без тревог и переживаний), как и другие, лет до 65-ти. А так не прожить, конечно. 120 рублей - дают за бывшую привилегированную работу. За увечье на войне считается достаточно и 30-ти. А ведь свободу отстояли для всех, и эту... независимость.
"Интересно, сколько дадут пенсии Хозяину? А может, он забыл уже обо мне? - мелькнула надежда. - Отошёл и больше не сердится". Но тут же, вспомнив крутой нрав Хозяина и его любовь к издевательствам, надеяться перестал и продолжал казниться ожиданием и неизвестностью. А главное, некого было расспросить, не с кем посоветоваться: как соблюдать себя? Что отвечать деспоту? Они тут знают его лучше. Эх, если б мог работать комбайнёром! Ушёл бы, и делу конец. Но подкачало здоровье, надо терпеть.
Время шло. Хозяина всё не было. Кошачий обкурился совсем и стал жёлтым. С таким лицом и видом только попадись на глаза! Каждый тобой поперхнётся и захочет раздавить.
Секретарь в приёмной тоже не знал ничего, сказал, что Хозяин не звонил, и когда приедет, неизвестно.
- Что же мне делать? - потерянно спросил Кошачий.
- Ждать, разумеется, если вызывал, что же ещё! - твёрдо ответил "ёжик". - Не дай Бог вспомнит, а вас не окажется: голову снимет! Давайте-ка я вас запишу. Ваша фамилия?
Он записал, что нужно было, сказал:
- Как приедет, доложу. Может ещё и не принять, если окажется много дел. Тогда снимите в гостинице номер, примет на следующий день. Или отпустит, если не нужен будешь.
- Понятно, понятно, - лепетал Кошачий, пятясь к выходу. И вдруг решился: - А скажите, будь ласка, что мне будет за тот портрет?
- Какой портрет? - удивился "ёжик".
Путаясь, сбиваясь, Кошачий объяснил, в чём дело. И газету с портретом показал. Секретарь секретаря с интересом осмотрел снимок, потом, с не меньшим интересом, самого Кошачего, и бухнул:
- Вы что же там, не знали, что его... только специальный фотограф делает?
- Откуда же нам... - Кошачий дрожащими руками забрал газету.
- И ретушёр специальный.
- Так я ж хотел это...
- Ну вот, теперь - угодишь в безработные. Это в лучшем случае, разумеется.
- А в худшем? - еле слышно поинтересовался Кошачий. Пусть будет что угодно, лишь бы не томила неизвестность. Ему хотелось знать свою судьбу наперёд, без этого он просто не мог, так весь измучился от переживаний. Ещё ж и от Горяного потом достанется! Возьмёт и выгонит из казённой квартиры: что ему стоит? Ближний барин всегда самый страшный: всё может.
Кошачий не ведал, что Горяному в милиции сейчас не до него, свои заботы злее блох донимали.
- В худшем? - "ёж" посмотрел на Кошачего. - В худшем, расстанешься с партбилетом. Не сразу, конечно, - добавил он.
- Что же мне делать? - простонал Кошачий.
"Ёж" пожал плечами.
В обеденный перерыв сотрудники из всех коридоров устремились в столовую. Пошёл и Кошачий: теперь-то, ясно, не вызовут. Но ел без удовольствия, хотелось ему плакать, а не есть. И ни одной родной души нигде - чужие все, равнодушные. Жизнь казалась Кошачему сплошной мукой. Только тем и утешился, что вспомнил: в обкомовском буфете можно достать для семьи сайру, лосося и прочие консервные дефициты, которых давно не продают народу в магазинах.
Горяного Хозяин застал не в милиции - сидел уже на своём месте, в райкоме. Был он от страха чёрен и даже лицо опало.
- Ну, гэрой, россказуй, шо ты тут натворил?! - вошёл Хозяин в кабинет. Уловив знакомый запашок, понял: секретарь успел похмелиться, разговаривать с ним можно. Сдвинул брови-закон: - Ну-у!..
Увидев Хозяина, Горяной вскочил, вытягиваясь и меняясь в лице, выпалил:
- Виноват, Васыль Мартынович! - Отвёл глаза.
Гнев из Хозяина выплеснулся, как пламя из бочки с бензином, в которую бросили спичку - так и рвануло:
- Шо ты виноватый, сукин сын, то я без тебя знаю! Я тебя спрашую, пойнимаешь ли ты, гад, шо тепер будет?! Шо народ про нас подумает?
Горяной молчал, опустив голову. Стоял перед Хозяином, как провинившийся солдат перед генералом.
- Шо народ про нас подумает, говорю! - продолжал Хозяин. - Его же в нас - больш, чем мошкары над болотом! Это ж чапэ на всю республику, так твою мать! Мине ж об этом надо докладувать у цека. Ты пойнимаешь, сволота, какую свиню ты мине подложил?
- Виноват, Васыль Мартынович. Простите, если можете!
- От ты як заговорил! А вчера - шо вытворял?! Ты шо, совсем тут, той, опупел, так твою мать! Пить, говоришь, надо вметь? А сам?!.
- Делайте со мной, шо хотите, Васыль Мартыновичу! Набейте морду, плюньте у лицо! Усё стерплю, только ж простите! - Горяной видел, глаза Хозяина метались, как шары на бильярде. Подставишь свою судьбу под такой удар, и провалишься навсегда в лузу.
- А шо я для тибя могу? Горяной, шо? Ты хучь понимаешь это, так твою мать! У морду, у лицо!.. - передразнил Хозяин.
- Вы усё можете, Васыль Мартынович, усё! Я ж знаю вашу силу, ваше громкое слово!
- Шо, шо сейчас моё слово?! Народу ж сколько, той, видело. Шо вже можно? Только голову з тибя знять, от и усё. Охвициально тебе гоорю.
Горяной тихо, молча заплакал. По его крупному загорелому и небритому лицу покатились слёзы.
- Фатит, сядь! - хлопнул Хозяин кулаком по столу. - Нету вже сил тебя слухать. Давай думать, шо делать? Я б тебя, сукиного сына, - вновь закипело в нём, - в котлету скрошил, если б не этот придурок Ярошенко. А так, 2 чапэ одразу. И хто? Сэкрэтари райкомов! Не слёзы твои миня... Ты, из тем капитаном, говорил?
- Говорил, Васыль Мартыновичу, говорил.
- Ну, й шо он?
- Спочатку брыкався. А пообицяв ему 500 карбованцив, вин погодывся.
- Шо, согласился?
- Ну, это... замять.
- Так, ясно. Голова ф тибя, той, соображает, Горяной. А з начальником милиции - как?..
- То свой человек, Васыль Мартынович, дальш милиции не поползёт.
- Та-ак. - Хозяин задумался. - Надо тебя, той, переводить отсюдова к чёртовой матери! Срочно! Хай люди думают, шо тебя зняли. Шуму й не будет.
- Пойнял, Васыль Мартыновичу, пойнял, - радостно закивал Горяной, почуяв надежду на спасение.
- Когда с тобой старшие говорят, ты - слухай, а не перебивай. Неслухняным мы головы будьмо заворачувать, у той, у задницу!
- Та я... та я ж... Спасыби вам, Васыль Мартыновичу! - Горяной упал перед Хозяином на колени и пытался целовать ему кисти рук.
Сердце Хозяина дрогнуло: "Усё ж таки, неплохой этот Горяной мужик! С совестью. С кем, той, не бывает..." Но Горяного всё же остановил:
- Подожди, сэкрэтар, радоваться. Ще неизвестно, чем усё кончится. Есть один гад, который может нам усю эту свадьбу, той... Ну, та я дал, правда, команду. Может, ще обойдётся, посмотрим!..
Взято отсюда