— Ах, неразумный, неразумный! Великий грех задумал ты совершить, — опять вздох горше прежнего. — Легко сказать, на царского посла напасть. Экая татьба! Экое воровство! Обиды прощать надобно, аль не знаешь? — Несет поп совсем непонятное — тошно слушать. — Как хошь, батюшка, а только прав я в этом деле. Что ты меня грехом стращаешь? Где это видано, чтоб за невесту да не вступиться? Поп возвысил голос, шагнул тяжко, грузно, надвинулся, задышал. — Перечить мне?! Пятиться Семка не стал. — Вестимо, перечу! По–твоему — татьба, а я чаю: то удаль! Я, может, головы на этом деле не снесу, а ты мурзу поганого простить велишь. Обидно! Поп упрямо: — Нет тебе на то моего пастырского благословения! Потолковали, баста! Не моги и думать на разбой идти. Грех! Семка попритушил вспыхнувший гнев, но отвечал совсем не смиренно: — Грех, говоришь? Все одно, отец, приму и грех на душу, а Настю вызволю, — дерзко тряхнул кудрями.