— Не брешу! — Князь Михайло от московских ратей сбежал, а она одурела на старости лет, москвичей остановить задумала. — Так–таки и задумала. Ей, слышь, сам князь Михайло биться присоветовал. Дескать, придут москвичи, разорят, а у Ламы берег крут, значит, москвичей можно с берега спихнуть и в Ламе утопить. — В Ламе? — Фома ухватился за живот, хохотал: — Уморишь ты меня, Никишка. Московский полк в Ламе топить, а речушка старому воробью по колено. — Ныне осень дождлива. Река вздулась. Фома повалился от смеха на солому, а Никишка, больше не споря, зачерпнул ковшик воды и пошел в темный угол кузницы. Фома повернулся, позвал: — Никишка! — Чего тебе, мастер Фома? — Давно я приметил, что ты с ковшиком в угол ходишь. Пошто? Никишка вылез из тьмы, сел рядом с Фомой. Испитое лицо его стало веселым и лукавым. Все морщины, пропитанные сажей, сжались в хитрый узор: