Ходасевич, Пастернак и Андреев (поэзия разрежения)
Владислав Ходасевич
Немногим поэтам удавалось достичь такой ошеломляющей силы искренности, беспощадного самоанализа и уничтожающе-логического откровения, когда по одним названиям книг можно проследить стремительное развитие болезненно гордого духа.
Ходасевичу это удалось, он оставил нам достоверную историю сожжения собственной души. «Молодость», «Счастливый домик», «Путем зерна», «Тяжелая Лира», «Европейская ночь» – как глиняный сосуд при столкновении с молотом, жизнь рассыпается под ударами судьбы, и в один миг рушатся неосуществленные надежды и теряются последние очертания всякого смысла происходящего. Ощущение тяжелой и неотвратимой потери нарастает с первой же книги, и автор уже не может удержать раздражения по поводу мелких и назойливых радостей бытия.
Должно быть, жизнь и хороша,
Да что поймешь ты в ней, спеша
Между купелию и моргом,
Когда мытарится душа
То отвращеньем, то восторгом?
За каждой строкой, как за спиной стоит призрак Ходасевича, нервно переминаясь с ноги на ногу и ожидая с нетерпением беспристрастной оценки. Но как непросто вместить в себя рваную, мятущуюся душу поэта, когда все смешано, перепутано, раздроблено и почти не осталось сил ни верить, ни любить – только пустота вокруг.
С берлинской улицы
Вверху луна видна.
В берлинских улицах
Людская тень длинна.
Дома – как демоны,
Между домами – мрак;
Шеренги демонов,
И между них – сквозняк.
Особое внутреннее, «разъедающе-кислотное», зрение позволило Ходасевичу взобраться на скалистые вершины самодостаточного философствующего духа, где он с необыкновенной, ужасающей легкостью поставил вечные вопросы, подвергнув сомнению основы природного человеческого бытия. Ничто не исчезает и не пропадает бесследно, и пренебрежение к жизненным ценностям оборачивается трагической потерей самой жизни.
Все бьется человечий гений:
То вверх, то вниз. И то сказать:
От восхождений и падений
Уж позволительно устать.
Нет! полно!…
Манера традиционного письма Ходасевича проста только на первый взгляд – утонченное изящество стихотворной конструкции крепится на разветвленном каркасе изысканной мысли, требующем высочайшего литературного мастерства, блестящих приемов и безупречного владения звуком (чего стоит только сонет «Похороны», написанный одним словом в строчку!), – и тут я должен признать за Владиславом Ходасевичем место крупнейшего русского поэта ХХ века. К числу особых его заслуг следует отнести создание разреженного звукового пространства, легковесного, острого и ядовитого, позволяющего с поразительной точностью передать болезненные колебания души, ее неверия, сомнения и разочарования. Удивителен сам звуковой строй, опирающийся преимущественно на глухие и твердые согласные и создающий полную иллюзию рисунка камнем по стеклу, капризного и жесткого.
Думается, стихотворение «Ищи меня» отражает сказанное, с большой степенью приближения воссоздавая звуковую и смысловую поэтическую атмосферу Ходасевича:
Ищи меня в сквозном весеннем свете.
Я весь – как взмах неощутимых крыл.
Я звук, я вздох, я зайчик на паркете,
Я легче зайчика: он – вот, он был, я был.
Но, вечный друг, меж нами нет разлуки!
Услышь, я здесь. Касаются меня
Твои живые, трепетные руки,
Простертые в текучий пламень дня.
Помедли так. Закрой, как бы случайно,
Глаза. Еще одно усилье для меня –
И на концах дрожащих пальцев, тайно,
Быть может, вспыхну кисточкой огня.
Перейдем к звуковой волне Владислава Ходасевича, но прежде несколько общих слов о графике разреженного звука. Огибающая поэзии разрежения мне видится в форме гиперболы, по характеру сходной с апериодическим процессом, когда кривая взлетает и зависает возле верхней сдерживающей отметки.
Тип звуковой волны Ходасевича – легкий, острый, звенящий; характер – беспокойный, нервный; амплитуда рассеянна, но заметна. Цвет волны – голубовато-серый, символ звука – летний туман.
Борис Пастернак
Одним из самых устремленных, страстных и тонких художников русского слова, проделавшим невероятно сложный и противоречивый путь творческого становления и сумевшим при жизни подняться до мирового общественного признания, был Борис Пастернак. Опираясь на повседневную разговорную речь, он выработал свой, без вычурности и пышных манер, доверительный и простой, порывистый, проникновенный и дерзкий по новизне словаря язык. К последнему обстоятельству особенно трудно привыкнуть, и, лишь пробираясь постепенно в глубь авторского замысла, начинаешь понимать, как глубоко и счастливо связаны между собой эти слова, рифмы, звуки, связаны одной непобедимой интонацией:
Это – круто налившийся свист,
Это – щелканье сдавленных льдинок,
Это – ночь, леденящая лист,
Это – двух соловьев поединок.
Поиски языка шли долго и натужно, вплоть до творческого перелома, озарения, пришедшегося на начало 30-х годов, когда раздробленный, хаотически мятущийся звук, довлеющий над смыслом, сюжетом, над всей тканью стиха, сменился философски уравновешенным единством строки и душевного чувства, – звук, вволю набушевавшись, успокоился и, просветленный, наконец затих.
Любить иных – тяжелый крест,
А ты прекрасна без извилин,
И прелести твоей секрет
Разгадке жизни равносилен.
С новой силой, свежо и страстно зазвучали прекрасные строчки, воспевающие неутолимую любовную тоску, вечное притяжение мужчины к женщине. Я не знаю другого русского поэта, который так исступленно, до боли, до крайнего языческого самопожертвования поклонялся бы женщине:
Быть женщиной – великий шаг,
Сводить с ума – геройство.
Это подтверждает, как бы подводя черту, стихотворение «Женщины в детстве», исповедальность которого трудно оспорить. Вообще исповедальность как высшая форма искренности приходит к поэтам в минуту полного напряжения всех духовных сил. Читая Пастернака, невозможно отделаться от впечатления одной беспрерывно длящейся исповеди, накал которой близок к температуре плавления сердца. Мощное многомерное пространственное зренье, сопоставимое по зоркости с солнечным телескопом, позволяет поэту выхватывать из повседневности незначительные детали, становящиеся впоследствии ключевыми для лепки образов и вязания бестелесной, как лесная паутина, строфы. Поклонившись в пояс русской поэзии и восприняв душой ее идеалы, Пастернак распахнул границы отечественного стиха для нового звука и остался непобежденным даже после известной травли. Его самобытный поэтический строй и поистине жемчужная звуковая нить до сих пор магическим образом действуют на любителей поэзии и на самих поэтов, притягивая к себе поклонников и убежденных последователей.
Что же сделал я за пакость,
Я, убийца и злодей?
Я весь мир заставил плакать
Над красой земли своей.
Признаюсь, меня долго не отпускала фантазия – яркое, хаотическое нагромождение блестящих, остроконечных кристаллов льда, хрупких и переливчатых, чистых, сине-звонких. Такой мне представлялась поэзия Пастернака, сейчас ощущения расширились, стали богаче, разнообразнее, но первые впечатления не стерлись и ушли на дно, составив прочный фундамент общей картины.
Выбрать одно, лучшее стихотворение Пастернака очень сложно, наследие его во многом равновелико и огромно, и все же есть строчки, раскрывающие существо его поэтического метода. Например, эти:
О, знал бы я, что так бывает,
Когда пускался на дебют,
Что строчки с кровью – убивают,
Нахлынут горлом и убьют!
От шуток с этой подоплекой
Я б отказался наотрез.
Начало было так далеко,
Так робок первый интерес.
Но старость – это Рим, который
Взамен турусов и колес
Не читки требует с актера,
А полной гибели всерьез.
Когда строку диктует чувство,
Оно на сцену шлет раба,
И тут кончается искусство,
И дышат почва и судьба.
Пастернак остро, мученически переживал свою принадлежность поэзии, подчинив ей жизнь и неуступчивую судьбу, и это давало ему право говорить о невиданных, бездонных глубинах мятущегося духа.
Звуковая волна Бориса Пастернака мне видится следующей: тип волны – рассыпчатый, любвеобильный, восторженно-хрупкий; характер – страстный, мужественный; амплитуда несильная, но ясно вычерченная и стойкая. Цвет волны – бледно-фиолетовый, символ звука – кристаллический лед.
Даниил Андреев
Щедрая, гостеприимная русская поэзия приютила под своим крылом еще одного замечательного, светлого лирика Даниила Андреева, больше известного как автор знаменитой книги «Роза Мира». Однако знакомство с книгой стихов «Русские Боги» меняет представление об авторе, обнаруживая в нем исключительную чуткость к звуку, что позволяет говорить о большом поэте. Радостное богатство и чистота внутреннего мира, пленяющее разнообразие фантазии и тончайший дар провидения подтверждают эту догадку. И хотя поэтическое наследие Даниила Андреева невелико, оно – как распахнутый сказочный ковер, узоры которого просты, понятны и возвышенны. Надо только прочесть написанное.
Поздний день мой будет тих и сух:
Синева безветренна, чиста;
На полянах сердца – горький дух,
Запах милый прелого листа.
Поэзия Андреева не содержит в себе новаторских претензий, громких и шокирующих, но она и не вполне традиционна. В ней нет глубоких психологических откровений, драматических коллизий и переживаний, зато она просто наводнена метаисторическими и провидческими размышлениями о судьбах России и ее культуры, занимая место между светской поэзией и сакральными медитациями. По существу, это благостная вечерняя молитва, рвущаяся из переполненной счастьем души. И никак не догадаться, что на долю этой души выпало столько тяжких испытаний (больше десяти лет Даниил Андреев провел в застенках).
Центром, дышащей силой поэзии Андреева является любовь к России, но не властная и слепая, безрассудная, а уравновешенная и чистая, основанная на глубоком конкретном знании, простирающемся через всю тысячелетнюю историю русской государственности в будущее.
Ведь любовью полно, как чаша,
Сердце русское, ввысь воздето,
Перед каменной матерью нашей,
Водоемом мрака и света.
Пронизанная насквозь мягким и добрым светом, поэзия Даниила Андреева наделена уникальной способностью сущностного видения, когда изображаемые исторические события как бы подсвечены изнутри предельно ясным, высшим пониманием естественного мирового хода вещей. Так называемое «вестничество» позволило поэту нарисовать новыми красками картину мирового искусства, обозначить на ней место России и дать замечательно меткий, живой портрет русской художественной культуры, представить на суд читателя целую галерею выдающихся образов.
Настоящей удачей автора, вершинным взлетом его поэзии явились циклы стихов «Русские октавы» и «Святые камни», среди которых горят, переливаются строки о соборе Василия Блаженного, в которых словно собрана мудрость и боль политого кровью, страдальческого пути России XX века, заплутавшей в поисках универсального секрета народного счастья.
То ль – игра в цветущей заводи?
То ль – веселая икона?
От канонов жестких Запада
Созерцанье отреши:
Этому цветку – отечество
Только в кущах небосклона,
Ибо он – само младенчество
Богоизбранной души…
Будто, чуя слухом гения
Дальний гул веков грядущих,
Гром великого падения
И попранье всех святынь,
Дух постиг, что возвращение
В эти ангельские кущи –
Лишь в пустынях искупления,
В катакомбах мук. – Аминь.
Немногим художникам дается возможность прозреть движущие пути взрастившей их родной культуры – только самозабвенная и жертвенная любовь способна принять на себя ответственную и навряд ли благодарную миссию поводыря отечественной духовности. Но именно такой путь был дарован поэту Даниилу Андрееву, и по этой причине с таким трудом находят его стихи своего читателя.
Первые стихи Андреева, которые сразу поразили меня своей щемящей проникновенностью, и по сей день не утратили для меня своего обаяния, являясь образцом нежной, вдумчивой и беспечально-грустной поэзии, чистой, как дуновение детской мечты.
Сохраню ль до поздних лет, до старости,
До своей предсмертной тишины
Грустный камень нежной благодарности,
Неизбежной боли и вины?
Ведь не в доме, не в уютном тереме,
Не в садах изнеженной весны –
В непроглядных вьюгах ты потеряна,
В страшный год безжалостной войны…
В моем представлении звуковая волна Даниила Андреева принимает следующие очертания: тип – ласкающий, нежно-склоненный; характер – ровный, стойкий, спокойный, амплитуда слабая и едва заметна. Цвет волны – незримо-белый (до боли в глазах); символ звука – угасающая лампада.
* * *
Поэзия разреженной волны зародилась в начале XX столетия и стала основным инструментом поэтического мироощущения представителей Серебряного века. Структура волны, опирающейся на глухие и твердые согласные, на шипящие звуки, затихающий ход ее колебаний расширили границы поэзии, сообщив ей новое количество свободы, и как бы дополнительно, изнутри высветили хрупкость и незащищенность земной цивилизации, подвергшейся безмерным испытаниям в период резкого нарастания и взлета технического прогресса.
ПРЕДЫДУЩИЕ ЧАСТИ
Автор: Сергей КРУЛЬ
Издание "Истоки" приглашает Вас на наш сайт, где есть много интересных и разнообразных публикаций!