У нас очень много старых фотографий. Я горжусь тем, что они уцелели, не погибли в огне революций, войн и репрессий. Родители считали их семейной ценностью. Рассматривая фотографии сейчас, я обратила внимание на незнакомые лица. Кто эти люди? Дело в том, что папа переписывался со своими двоюродными сёстрами и просил прислать фотографии Ткачёвых из той, двоюродной ветви. Это было в конце 50-х годов прошлого века. Я, к сожалению, тогда не интересовалась историей семьи. Фотографии, конечно, видела, но многое забыла. А ту, двоюродную сторону я совсем не знаю. И надпись на обороте: “Это – Коля, это – я” мне ничего не говорит. Спросить не у кого. Поэтому я решила рассказать о тех, кого знаю и в моей семье, и в Юриной.
Начну с начала.
Самая первая фотография, с которой начинается первая тетрадь моих заметок, и первые загадки. Фотография сделана в знаменитом парке Владикавказа. Справа в кресле – моя бабушка Сусанна Васильевна. Возле её ног – папа. Слева в кресле – её мать (или свекровь?). У её ног – младший папин брат Игорь. Юноши и девушки – двоюродные. Но кто есть кто? Может быть, среди них – та папина сестра, которую он разыскал после возвращения брата и дяди из Гулага, переписывался с ней, и она прислала несколько фотографий? Может быть, среди юношей находится папин старший брат, который погиб где-то на фронте Первой Мировой?
Следующая фотография на стр.1. Все знакомы. Костя – ученик 10-го класса, спортсмен – гимнаст и легкоатлет. Игорю – 10 лет. Он стал очень хорошим радиотехником, часто находился в опасных командировках, настраивая аппаратуру на подводных лодках, в том числе и на атомных, выходя для этого в море. Его жена Таня – дочь военного моряка, две её сестры – замужем за военными моряками. Дети – близнецы Олег и Сережа – закончили военную мореходку в Питере.
На 3-й странице 1-й тетради моих заметок – папа со своим близким другом – Виктором Константиновичем Добрадиным. Мать Виктора Константиновича, Вера Михайловна, – “смолянка”, т.е. выпускница Смольного института, очень любила мою маму, выделяя её из всех женщин военного городка.
Костя – студент проводил каникулы у нас в Новограде-Волынском. На фото они с папой чистят ведро, в котором на костре варили раков. Ведро было большой ценностью в хозяйстве, особенно в нашем заштатном городке. Но ради Кости и его рыбалки мама, не задумываясь, отдала его. Папа с Костей это понимали и не остались в долгу: если взяли чистое ведро, надо чистым и вернуть.
В жаркое лет наша речка Случь становилась похожа по ширине на Иордан, однако всегда оставалась глубокой и чистой, потому что на дне не было никакого ила, только огромные валуны или песок. Выше по течению стояла плотина. Если в жару речка сильно мелела, воду сбрасывали. Перед плотиной река была шире (не “Волынское море”, конечно, но всё же). Наш дом находился над широкой частью реки, перед плотиной. Вид с высокого берега на противоположный был очень хорош.
На старых фотографиях мы видим спокойных, уверенных в себе людей, которые смотрят на нас с достоинством. Ум и воля светятся в этих лицах.
Дедушка-пекарь и бабушка-горничная решили, что их дочери должны окончить гимназию. А дочери выдержали непростой приёмный экзамен в гимназию с конкурсом 37 человек на место (для малоимущих) и смогли отлично учиться. Иначе их бы вышибли оттуда через месяц. На протяжении всех лет учёбы они находились под постоянным, пристальным вниманием, но выдержали давление.
В папиной семье, где все мужчины служили в армии, пятеро сыновей учились в кадетских корпусах, а дедушка погиб на фронте, – не выдержала испытания Сусанна Васильевна. Она не приехала за младшими детьми в Симбирский кадетский корпус, когда началась гражданская война. Может быть, у неё были важные причины, но дети её не поняли. Они подумали, что их бросили. Маленький Игорь умер. Папе, старшему, едва исполнилось 10 лет. Эта ситуация наложила отпечаток на всю его оставшуюся жизнь. Отношения между Сусанной Васильевной и папой всегда были очень сложными.
С другой стороны это событие помогло папе в очень раннем возрасте осознать себя и сложить свою судьбу.
После школы он поступил в мореходное училище им. Седова.
Седов был героем – полярником. Начало ХХ века было временем освоения Арктики, многочисленных экспедиций к Северному полюсу, открытия новых земель в Северном Ледовитом океане. Седов был в их числе.
После окончания училища папа отправился в кругосветное плавание. Поход на паруснике был экзаменом для выпускников. Это – старая традиция русского флота. (Римский-Корсаков, впоследствии ставший знаменитым композитором, тоже совершил такой поход после окончания Военно-морского корпуса). Папа был счастлив в этой “кругосветке”. Достаточно посмотреть на его фотографии в морской форме.
Совсем другое дело – фотографии с Доски почета Сельмаша. На лице – боль и напряжение человека, который пережил катастрофу, крушение планов и чудом остался жив.
Он обрёл душевное равновесие в кругу семьи после новых тяжелейших испытаний, пережив войну и опасное ранение. Фото 1950 года.
О мальчиках
Фото прислала папина сестра из Владикавказа. На обороте её рукой написано на снимке слева: “Папа – юноша. Ткачёв А.П.” Я, к сожалению, не знаю, кто такой “А.П.” Зато на снимке справа: “Твой отец, дядя Котя”, т.е. Константин Иванович, папин отец, мой дедушка.
Мама говорила, что в молодости её называли “Мэри Пикфорд”. Мэри Пикфорд была очень популярной актрисой немого кино, иногда снималась с Чарли Чаплиным.
С болью думаю о наших отношениях с Костей. В нескольких словах я описала его жизнь: в 17 лет уехал из дома, 2 раза был женат, оба раза – не счастливо. Однако, благодаря второй женитьбе сделал карьеру. Но это – его жизнь, он как хочет (или как может), так и живёт.
А я жалею о том, что мы по разным причинам не стали с ним близкими людьми.
Не сложились у нас отношения и с его второй женой. Не только у меня – эти отношения я получила как бы в наследство от её отношения к моим родителям. Правда, её отношения с собственными родителями тоже были сложными. Но сейчас не время вспоминать и перечислять обиды.
О наших отношениях с Костей у меня есть одно предположение. Костя был старше меня на 13 лет. Очень долго всё родительское внимание и любовь предназначались одному ему. После войны, после самых трудных лет, когда папа был на фронте, а с мамой они очень сблизились – родилась я. До его отъезда на учёбу в Одессу я была ещё маленькой, практически живой куклой, которую он не принимал во внимание. В семье была такая шутка, что я – папина дочка, а Костя – мамин сын. Конечно, никто не думал так всерьёз, однако именно папа хотел иметь много детей в семье. С маминой стороны, учитывая её здоровье и возраст, моё рождение было просто подвигом.
Позднее, когда Костя приезжал на каникулы домой, всё уже было не так, как прежде. Конечно, его любили и ждали, но любили уже не только его одного – в доме подрастало незнакомое существо – (я), которое теперь занимало его место в семье.
Может быть, в наши с Костей отношения вмешалась своеобразная ревность, борьба за родительскую любовь?
Жаль, жаль, жаль. Родители переживали.
Несколько лет назад наши с Костей отношения, наконец-то, наладились. Телефонные разговоры стали тёплыми, без подковырок. Может, перестала сказываться разница в возрасте? Может, что-то ещё.
В общем, ничего уже не вернёшь.
Юра – студент-дипломник в вестибюле РИСХМа. Сейчас в этом крыле здания – Технический колледж, в котором учится мой внук Юрочка. Получается, что с этим ВУЗом наша семья давно связана: в РИСХМ‘е училась моя мама, потом – Юра, а теперь – Юрочка.
2-я тетрадь моих заметок – “Я ВСПОМИНАЮ”
Слева – моя подруга Света, за мной – Люся, за светиной мамой стоит Боря Андреев, с которым мы несколько лет просидели за одной партой.
С появлением Юры все эти компании и дружбы растаяли, как дым. Хотя “Ростов – город маленький” и мы иногда неожиданно встречались на вечеринках в других компаниях.
Тысячами невидимых нитей люди связаны со своим временем, со всеми его преимуществами (которые иногда преувеличивают) и всеми недостатками, (которых иногда не замечают). Но все без исключения лучшим временем считают молодость.
В молодости и солнце ярче, и трава зеленее.
И всё-таки, без всякой иронии, время нашей молодости было особенным. Во-первых, кончилась война. Её следы были повсюду: не хватало жилья и продуктов, везде развалины и следы пожара.
Но оставшиеся в живых были живы!
Со смертью Сталина прекратились репрессии, возвращались из Гулага бывшие заключённые. И хотя трудностей было полно, оттепель вселяла надежду.
Мир в то время был очень маленьким: улица (двор) – школа. Телевизоров не было. Владельцы телефонов казались небожителями. Была, однако, такая замечательная вещь, как летние кинотеатры. В парках или на многочисленных пустырях территорию огораживали и, когда стемнеет, на неудобных скамейках, атакованные комарами, люди получали свою долю зрелищ, то есть, смотрели кино. Мальчишки, конечно, залезали на деревья и смотрели оттуда. Был такой кинотеатр и у нас, на 13-й линии.
За кафе – “стекляшкой”, там, где теперь высотный дом, находился кинотеатр “Звезда”. “Зал” был большой, билеты были всегда. И если “для плана” привозили хороший фильм, мы его не пропускали.
Рядом с кафе-”стекляшкой”, только с другой стороны, по ул.1-й Советской стоит особняк. Сейчас там Армянский культурный центр. А раньше дом принадлежал знаменитому в городе детскому врачу Перунову. Доктор Перунов, как и профессор Преображенский из “Собачьего сердца” принимал больных в кабинете, обедал в столовой, спал в спальне, а мылся в ванной комнате.
К тому времени, когда моя мама приводила к Перунову маленького Костю, доктора уже “уплотнили”. Во время войны он умер, но семья осталась жить в этом доме. Его дочь, красавица Верочка, вышла замуж, родились её собственные дочери – тоже красавицы, Таня и Оля. А когда я училась в одном классе с его внучкой, Олей Фомичёвой, в доме жила уже и другая моя близкая подруга, Таня Шилова, с мамой и старшим братом. Они занимали 2 комнаты – бывшую прихожую и кабинет. Ещё одну комнату занимала Борина воспитательница из детского сада Нина Александровна. Вход был теперь со двора. Раньше это называлось “черным ходом”. В холодном коридоре, через который раньше носили уголь, теперь стоял умывальник, эдакий “Мойдодыр”. У нашего Мойдодыра вместо крана висел рукомойник с пипочкой, внизу стояло помойное ведро, а вместо раковины – таз. Таз был ещё вполне хороший, жалко было пробивать на дне дырку, чтобы вода сама стекала в ведро. Поэтому, когда таз наполнялся, его поднимали и грязную воду выливали. У Фомичёвых эмалированная ванна осталась, её не выкинули, несмотря на то, что теперь на месте ванной комнаты оказалась прихожая. То есть, ванна, которой пользовались, стояла в прихожей.
Недавно я услышала по радио, как один журналист критиковал поэта Чуковского: “Как это умывальник может выбегать из маминой спальни?” То есть, этот журналист рассуждал, как профессор Преображенский – умывальник не может находиться в спальне, его место – в ванной комнате. В том-то всё и дело, что вся жизнь была поставлена на голову. И Чуковский написал так, как было на самом деле. А ещё дело в том, что только немногие люди задумывались о том, где должен находиться умывальник, да и те молчали. А мы, молодые, не придавали этому никакого значения, у нас были дела поважнее.
Возвращаюсь к летнему кинотеатру.
Бывший дом доктора Перунова, тот, где сейчас Армянский культурный центр, находится на ул. 1-й Советской № 28. Справа от ворот тянется до 11-й линии и заворачивает за угол 2-х этажный многоквартирный дом под №26. В глубине двора когда-то стоял еще один, 4-х этажный дом. Все дети учились в школе №1, которая находилась близко, по адресу: 1-я Советская, 24. В этой же школе училась и я, а потом и Боря.
Во дворе дома стояли сараи, которые своей кирпичной стеной выходили в летний кинотеатр. Народ обратил на это внимание и подошёл к делу основательно. К началу сеанса люди поднимались на крыши сараев по удобным лестницам с перильцами. Крыши были хорошо укреплены и на них установлены скамейки. Всё прочно, в соответствии с техникой безопасности, чтобы случайно не свалиться вниз. Лучшие, “элитные” места занимали владельцы сараев, остальные – по договорённости. “Гостевые” ряды были, конечно, хуже. Поэтому я не любила там сидеть и редко поднималась на крышу. Иногда, когда фильм считался неинтересным, и кое-кто не хотел его смотреть, можно было устроиться на хорошем месте. Так я посмотрела фильм – оперу “Аида”, поставленный знаменитым режиссером Дзефирелли с Софи Лорен в главной роли.
Надо ли говорить, что жилые дома были без удобств, перенаселены, в общих коридорах стояли мойдодыры и помойные вёдра? Были и импровизированные туалеты (отгороженные фанерными щитами, но тоже с помойными вёдрами).
В доме №26 жил наш учитель физики Карп Иванович, с предсказуемой кличкой Сазан. Вся жизнь в коммунальной квартире проходит на глазах у соседей – нигде не спрячешься. Бедному Сазану доставалось от учеников. Вся школа знала, что он ел на завтрак, что пил вчера и даже – какого цвета у него семейные трусы.
В этом же доме жил Боря Андреев, участник нашей школьной компании. Его мать была главным хирургом Городской больницы, а отец – начальником отдела в управлении железной дороги (СКЖД). Они занимали 2 большие, каждая метров по 30, комнаты, хорошо и со вкусом обставленные. Иногда мы там собирались для танцев. Но проходить в комнаты нужно было через тёмный трущобный коридор.
Так что, если бы папа не построил домик на 13-й, мы бы ещё лет 20 жили в коммунальной квартире с помойным ведром.
Коротко расскажу о мальчиках с фотографии на 28 стр. из 1-й тетради.
Справа – Валера Ковалев. Он обладал удивительным свойством: выходить почти сухим из любой передряги. Его отец был лётчиком, летал недалеко, как Мимино. Когда ему было 19 лет, он увёз из какого-то белорусского села 15-ти летнюю красавицу – школьницу и женился на ней. Это были родители Валеры – самые молодые родители из всех наших. Жили они, конечно, в коммунальной квартире, но это была коммуналка в улучшенном варианте, в небольшом бывшем купеческом доме. Ковалёвы занимали 2 комнаты на 1-м этаже. В 2-х изолированных комнатах на 2-м этаже жили другие люди. Общая” кухня” была в прихожей, под лестницей.
Мне запомнилась такая мелочь: в начале июня у Валеры был день рождения. В этот день мы, гости, в первый раз в этом сезоне ели свежие помидоры. У нас они ещё не поспевали, но отец-летчик откуда-то привозил.
Наверное, и в Ростове на базаре можно было купить парниковые помидоры в начале лета. Но в нашей семье, в режиме жесткой экономии, мы начинали есть помидоры только тогда, когда они поспевали и у нас. Однако съесть что-то в первый раз в сезоне, как можно раньше, мы, дети, считали хорошей приметой. Так же, как и надеть первым лёгкое пальто или носочки вместо теплых чулок.
На втором этаже в этом доме жила ещё одна наша одноклассница – Нина Орлова. Полненькая девушка с тонким лицом, большая любительница оперетты, “завсегдатай” нашего неплохого Театра оперетты. Она знала наизусть и распевала весь репертуар. У неё была большая проблема: её преследовал и домогался третий сосед в этой коммуналке. Валерина мать часто её выручала и помогала ей.
Второй мальчик с фотографии – Коля – один из немногих в нашей компании жил в изолированной квартире вместе с мамой и младшей сестрой. Но у них мы никогда не собирались. Во-первых, своей комнаты у него всё-таки не было. Но самое главное – его отец, 40-летний человек, умер от ран, полученных во время войны. Мы считали неудобным танцевать в доме, где горе.
Повторюсь, с появлением Юры все мальчики и почти все девочки ушли в тень навсегда. У меня никогда не возникало желания разыскать их в “Одноклассниках” или другим способом.
Вторая тетрадь моих заметок связана с Юрой и его семьёй.
Перед войной Израиля Борисовича перевели на работу в Ростов и выделили квартиру. Когда началась война, слухи об уничтожении евреев никто не собирался проверять – было страшно. Семья уехала в эвакуацию. Можно считать везением, что им удалось уехать всем кланом: Юра с родителями, сестра Израиля Борисовича Ева с семьёй, бабушка Бася и дедушка Моисей – отец Цины. Всех привезли в Омск. Юра был еще мал, запомнил немного. Но то, что сосед выставил его без пальто на сибирский мороз, когда родители были на работе – запомнил.
Бабушка Бася была портнихой. Она смогла устроить Цину на работу в столовую. Юра рассказывал, как они с Робиком, двоюродным братом, который был на несколько лет старше, бегали к Цине на работу, и она подкармливала их, чем могла.
Наверное, это отложилось в каком-то уголке мозга. Потому что потом всегда столовская еда казалась Юре самой вкусной. А также – клёклое тесто базарных пирожков. Я даже немного обижалась, потом поняла.
Наконец, семья вернулась в Ростов. Однако недаром говорится: “Кому война, а кому – мать родна”. К ужасам войны относятся и те вещи, которые происходят в тылу. Семья вернулась, но жить было негде – квартира была занята, там жила другая семья. Таких ситуаций было много.
В конце концов им дали другую квартиру, на улице Обороны, другими словами, подселили к казачьей семье, чей сын был расстрелян как дезертир. То есть, казаков не просто уплотнили, а дополнительно наказали тем, что Канзберги в свою комнату должны были проходить через комнату хозяев. Конечно, это осложнило и без того сложные отношения в коммуналке.
Отказаться от квартиры было нельзя.
Этим решением администрация убивала несколько зайцев, по крайней мере – двух.
Об антисемитизме знают все. Это ужасно, но об этом уже много сказано. Однако не все знают, что казаки относились к народам, подлежащим депортации. Если крымских татар, русских немцев депортировали во время войны, то казаков высылали намного раньше – уже в конце 20-х годов прошлого века. Хорошим поводом для этого стала принудительная коллективизация, объединявшая жителей деревень в колхозы. Причем, высылали не только “кулаков”. Казаки были стержнем белого движения. Троцкий назвал казачество “опорой кровавого царского режима”. Весь народ объявлялся преступным.
На этом этапе в положении казаков и евреев было много общего: если в казачьем краю коммунистическая власть объявляла казаков “опорой кровавого режима”, то и “коммунистическое еврейское правительство”, к которому когда-то принадлежал Троцкий, тоже, мягко говоря, любовью не пользовалось.
Единственным человеком, который не побоялся поднять проблему, был Шолохов. Трагедию казачества он описал и в “Донских рассказах”, и в “Тихом Доне”, и в “Поднятой целине”. “Донские рассказы” были запрещены, но романы стали известны за границей.
И произошло неожиданное: после скандала с присуждением Нобелевской премии Пастернаку в 1958 году, в 1965 году Нобелевская премия в области литературы снова была присуждена писателю из СССР – Шолохову. Опять отказываться?
Нобелевская премия стала для Шолохова охранной грамотой – с ним не случилось такого, как с многими другими. Его просто заперли в станице Вёшенской, как в золотой клетке. Вокруг него постоянно возникали слухи, что это не он написал такие талантливые произведения. А кто? Одна за другой создавались авторитетные комиссии, которые занимались выяснением авторства и уводили от главной проблемы.
“ Расказачивания” никто не отрицал.
События с Шолоховым и его “Нобелевкой” происходили в мирные, относительно спокойные 60-е годы. А в 40-х, когда решался вопрос с квартирой, казаки оставались “опорой царского режима”, а евреи – как всегда – 5-й колонной.
Таковы были обстоятельства вокруг подселения Канзбергов в квартиру на ул. Обороны. Соседи-хозяева были люди малоприятные – торговали рыбой на базаре.
Юра рассказывал, что его постоянно провоцировали: подбрасывали деньги, оставляли на глазах у него, вечно голодного ребёнка, деликатесы и пр.
Иногда удавалось немного “отыграться”. Например, Цина возвращалась домой и, проходя к себе через хозяйскую комнату, прислушиваясь к радио, радостно говорила: “О, Лазарь Моисеевич (Каганович) выступает! Сделайте громче!”
Временное проживание растянулось на годы. Но именно эта улица, этот двор стали Юриной малой родиной. Будучи уже зрелым человеком, он любил приходить сюда. Приходил каждый день, когда мы приезжали из Германии. Дом, двор и часть улицы были предназначены на снос, здесь уже никто не жил – всех расселили. Вокруг стояли высотки, вся улица приобрела совсем другой вид. Но это место стало каким-то колдовским для него.
Юра – на кухне в доме на ул. Обороны. На заднем плане – примус и керогаз.
Лидером еврейской части двора был отец Рафика Грунтфеста – эксцентричный, но по-своему замечательный тип. Он был самым скандальным во дворе, лупил свою жену Анну Рафаиловну кулаком по спине, при этом громко ругаясь матом, ходил к казачьему атаману жаловаться на соседей. Летом каждый день купался в Дону, проходя по городу в семейным трусах, а когда возвращался обратно, мокрые трусы по дороге успевали высохнуть.
В большом дворе южного города всегда присутствовала некая театральность. Жильцы были зрителями, которые как бы случайно оказывались на балконе-галерее, мелькали за занавесками окон. Для громкого скандала не нужно было серьёзного повода – годилась любая мелочь. Шоу разыгрывалось по всем правилам.
В доказательство своей правоты Грунтфест кричал, что окончил гимназию, у него высшее образование и он не позволит…
Его сын Рафик учился с Юрой в одном классе, был очень способным, впоследствии стал хорошим математиком.
У него и его сестры Софы была няня, русская женщина. Когда у Рафика родились собственные дети, (у него было 3 дочери), он разыскал свою няню в деревне и привёз к себе.
Часть отцовской эксцентричности преобразовалась у него в” просто” энергичность. Он защитил кандидатскую и докторскую диссертации, отпуск проводил с друзьями в Сибири, проходя в хрупких байдарках по бурным рекам.
Своих 3-х дочерей он выдал замуж: за американца, канадца и голландца. Сам с женой эмигрировал в Германию. Купил машину, быстро научился ездить, получил права и путешествовал по всей Европе. Приехал и к нам. Я накрыла хороший стол с холодцом, паштетом и пр., хотя это было для меня непросто – я тогда проходила “химию” в промежутке между операциями. Однако их этот стол испугал. Возможно, они решили, что когда мы к ним приедем с ответным визитом, нужно будет сделать то же самое. Они демонстративно отказались есть и покупали себе нарезки колбасы.
Мы убедили их, что с ответным визитом не приедем, они успокоились и через некоторое время позвали нас путешествовать вместе на машине и отдохнуть в Хорватии. Наверное, не столько из дружбы, а чтобы поделить расходы. Теперь отказались мы: ехать целый день в машине и ночевать на земле с Юриной поясницей и после моих операций – было бы слишком экзотично для нас. Так и кончилась эта дружба.
Во дворе на улице Обороны жил Игорь Ткачёв (может быть, мой дальний родственник). В их семье был конфликт: у отца был бурный роман с его секретаршей. Обсуждал это, конечно, весь двор. Симпатии еврейской части двора были целиком на стороне его матери – Юдифи Исаковны. Но отец семью не бросал. Он ушел к секретарше через много лет, выйдя на пенсию, после смерти Юдифи. Тут начался второй этап драмы: борьба сына за наследство.
На первом снимке – Юра со своим одноклассником – Игорем Евтушенко. Этот застёгнутый на все пуговицы (в прямом и переносном смысле ) мальчик воспитывался в женском царстве. Мать-одиночка и несколько её сестер жили вместе и обожали его. Он чувствовал себя эдаким султаном в гареме, протестовал как мог, грубил, но ничего не помогало. После войны многие семьи остались без мужчин. Не буду говорить, как тяжело жене остаться без мужа, а детям – без отца. Но есть в таких ситуациях еще и “бомба замедленного действия”. Результаты проявляются не сразу, но они неизбежны. Дети из неполных семей не могли построить отношения в своих собственных семьях, потому что у них не было примера родителей перед глазами, не было опыта совместной жизни в семье.
Короткое время Игорь был женат на Вале Петровой. Оба – эгоистичны до крайности, в конфликтах никто уступать не хотел. Очень скоро она его бросила. Он начал пить, но сумел остановиться. Женился еще раз, однако отношения не сложились не только с женой, но и детьми.
Рядом – фото с Виталиком Трояновым. Эта семья была любима всеми детьми во дворе и в школе, потому что мать устраивала детские праздники. К праздникам готовились заранее: дети рисовали стенгазеты, готовили альбомы. А родители – различные игры, загадки с обязательными призами. Всё это – без фальши, с искренним увлечением. Эти праздники продолжались и на новой квартире. Безусловно, родители Виталика обладали особым талантом. Они веселились вместе с детьми и не были лишними в их компании. В кругу своих друзей я такого не встречала. В нашей компании родители, конечно, устраивали детские праздники, но ограничивались тем, что готовили угощение. А потом, чтобы не смущать и не стеснять детей, родители тихо сидели в уголочке. Или – самое лучшее – на время уходили. Развлекать себя дети должны были сами.
Ещё одна фотография – “Пирамида“ на пляже.
Это уже новые, институтские друзья. Появились и новые традиции – проводить выходные на песчаном пляже левого берега Дона (Левбердоне), с обязательным пляжным футболом и волейболом. Причем не только летом – круглый год. Зимой, конечно, при хорошей погоде. Постепенно это вошло в моду всего города. Преподаватель нашей муз. школы Саша Иванов с удивлением узнал в Юре своего партнёра по команде.
Участники этой пирамиды – Вадим Снохчьян и Юра Акименко – были антиподами: Вадик был хорошим спортсменом (он занимался борьбой). А Юра Акименко – хорошо учился, а спортом занимался только, чтобы форму поддержать. Учился-то он хорошо, но жизнь в дальнейшем приготовила ему много испытаний.
Как и Игорь Евтушенко, Юра Акименко рос без отца, с мамой и её сестрой, в женском царстве. Как и Игорь, не смог сложить отношений со своей женой. После развода его сын остался с матерью. К чести Акименко – он сумел помочь сыну в трудное время.( В 90-е годы сын оказался под следствием).
Юра Акименко защитил диссертацию и стал преподавателем ВТУЗа – института на базе завода Ростсельмаш. Но – без денег и без связей – всегда оказывался крайним, когда закручивались интриги и надо было устраивать “своих”. Администрация его ценила как хорошего специалиста и занимала его сторону, пока не пришел Саша Аверкиев – ещё один сокурсник и друг.
Аверкиев – сын и внук профессоров РИСХМа – даже не думал, что Акименко будет сопротивляться. Он сильно удивился и подключил папу – автора учебника, по которому все, в том числе Акименко, учились. Папа оказался в трудном положении: надо было объяснить своему лучшему студенту, почему он должен уступить свое место его сыну – оболтусу, хотя и красавцу.
Между прочим.
Саша Аверкиев был женат на Хайке – немке из ГДР. В свое время несколько студентов приехали тогда в Ростов по обмену между университетами. Саша встречался с Хайке, а наш Юра – с её подругой, Дорис. (Недолго, во время очередной паузы в наших отношениях.) Саша собрался жениться. Его родители сильно возражали. Отец – профессор звонил Юре домой и умолял рассорить сына с Хайке. Юра, конечно, не стал вмешиваться.
Однажды утром профессор зашел в комнату сына и увидел там Хайке. Ему буквально стало плохо. Он еле выдавил из себя: “Что вы здесь делаете?” Хайке, не моргнув глазом, ответила: “Здравствуй, папа. Я вяжу тебе шарф”. Профессор онемел и больше уже не встревал.
Мы с Юрой были свидетелями на их свадьбе. Две их дочери ходили в один детский сад с Борей, а потом – в одну муз. школу. Хайке рвалась обратно в ГДР. Но Саша – сибарит по природе – не хотел: “Я не дурак, чтобы приходить к 7-ми утра на работу. Даже если день не учебный, т.е. занятий по расписанию нет, все равно, надо приходить и отрабатывать положенные часы на месте. Например, готовиться к другим лекциям.”
А у Акименко вся оставшаяся жизнь была посвящена борьбе за место преподавателя. Аверкиев этого даже в голову не брал, предоставляя отцу и администрации всё улаживать. Он, конечно, победил и оставался на этом месте до своей болезни, пока Хайке не увезла его в Германию, тем более, что дочери к тому времени окончили Мединститут. Никакой ГДР уже, конечно, не было.
Но речь сейчас не об этом, а о том, что не всякая дружба выдерживает испытание временем и обстоятельствами, т.е. жизнью.
Без видимого напряжения стоит в основании пирамиды на пляже Вадик Снохчьян, в просторечии Хачик.
С Хачиком Юра также подружился в институте. Дружба выдержала 3-х летнюю паузу, пока Юра служил в армии. Они оставались друзьями, когда мы с Юрой встречались, он был свидетелем на нашей свадьбе.
Сам Хачик женат не был. Много лет тянулась его связь с Лидой, батайской казачкой. Она выросла в многодетной семье. Жизнь, конечно, её не баловала, воспитание хромало, но она была красива.
Она окончила финансовый институт и была бухгалтером в хорошем месте. Своим сотрудникам организация помогала вступить в жилищный кооператив на льготных условиях. Лида работала на трёх работах, чтобы оплачивать кооператив. К её недостаткам относился тяжелый антисемитизм. Хачик разрывался между нею и своими друзьями, которые, как на подбор, были евреями: Юра, Волынский, Браславский, Бородовский, Рысс… Короче, Хачик стеснялся её, не женился на ней, но и не расставался.
И тут произошел безобразный случай. Лида приревновала Хачика к его бывшей сокурснице (без всякого основания) и избила её. Сарафанное радио сработало и новость быстро разнеслась.
Хачик был вне себя. Он поругался с Лидой, бросил её и уехал отдыхать на море.
Там он познакомился с москвичкой, женился на ней и перебрался в Москву. Получил московскую прописку (что всегда было мечтой провинциала), устроился на работу.
Через полгода приехал как бы в командировку и сказал: “Всё. Больше не могу. Вся эта преснятина не по мне”. Его жена по почте выслала ему развод. И он женился на Лиде.
Так что, как говорится, жизнь – сложная штука. Каждый для себя всё решает сам.
2-я тетрадь
Слева – Бенцион Грусовский – дедушка Цины и Юрин прадед. Кстати, своё имя Цина получила в честь своего деда – БенЦИОН. Я мало знаю о нём, потому что мало знал о нём и Юра. Кажется, он был раввином.
Моисей, первый муж Баси, умер в эвакуации, в Омске, ему было 57 лет, он просто не перенёс этого переезда. Повлияли и резкая смена климата – из Одессы в Омск, и депрессия, с которой он не справился.
Справа – младший брат Цины – Яков, дядя Яша – всеобщий любимец и балагур. Его похождения иногда заставляли семью краснеть. Однажды он как участник драки попал в милицию и получил 15 суток. По ужасному совпадению началась война и Яша отправился на фронт в штрафбате. Если война – это ужас, где гибнут люди, то штрафбат – это самое пекло. Солдаты штрафбата направлялись на самые опасные участки фронта, где остаться в живых – великое чудо.
Яков вернулся с войны с 3-мя Орденами Славы – ещё одно чудо.
После войны Яша пошёл работать в угольную шахту. Женился и вместе с женой и двумя сыновьями уехал на “Севера”, чтобы заработать. Работал в шахте Магадана. Через 10 лет вернулся, заработанных денег хватило на цветной телевизор. Снова пошел работать на шахту со старшим сыном Славой.
Ритм жизни у него был просто бешеный. Ничего удивительного, что сердце не выдержало. Тем более, что врачи на севере предупреждали: “Климат менять нельзя. Люди недооценивают эту нагрузку на организм.” Яша, конечно, не обратил внимания на предупреждение. Но на этот раз чуда не произошло. Он умер в 57 лет от инфаркта. Ему было столько же лет, сколько его отцу.
После Яшиной смерти его младший сын Гера с женой и маленькой дочкой уехал обратно в Магадан на заработки. Работал на строительстве железнодорожной ветки БАМа. Жили во времянке, которая на местном диалекте называлась “балок”. В результате тяжелейшего труда многих людей станция Нерюнгри на БАМе превратилась в город Нерюнгри. Гера с семьёй жил уже в благоустроенной квартире. Но его беспокойный характер снова требовал “перемены мест”. Он задумал уехать в Израиль. Однако этому не суждено было произойти:
Он умер в возрасте 45 лет в автобусе, по дороге на работу. Его дочь Вика живет в Питере, замужем за олигархом. В Питере живёт и вдова Геры.
Старший сын Яши, Слава, живёт в Москве, там же живут два его сына, младший Яша и Глеб. Все счастливо женаты. Подрастают очаровательные внучка и внук.
На этой же странице – снимок, сделанный в Одессе. Рядом с Юрой – второй муж Баси – Абрам Григорьевич. Юра каждое лето ездил в Одессу, но влияние Абрама стал ощущать только, когда повзрослел. У Абрама Григорьевича был дар: мгновенно выхватить самое главное из целого спектра проблем и в нескольких словах обозначить выход. Для примера – один эпизод из тех, что рассказал мне Юра.
Трудные сиротские послевоенные 50-е годы. У многих детей родители погибли на войне, многие были детьми “врагов народа”. Улица и двор стали их главными воспитателями. Конечно “дети улицы” рано взрослели. Опекали их местные босяки и уголовники, и эта компания жила в особом мире с особыми законами. На улице Обороны уголовников было много. В какой -то момент Юре захотелось стать своим среди них. Абрам Григорьевич сразу почувствовал, что с Юрой что-то происходит. Однако долгих бесед с ним не вёл, рассказал только одну историю.
Еврейский юноша, религиозный и правоверный, которому надоела его правоверность, решил немного пожить жизнью обычных людей. Юноша снял свой лапсердак, оделся, как одеваются остальные горожане, в парикмахерской его постригли, обрызгали одеколоном и он, очень довольный собой, пошел знакомиться с девушками. Но ничего этого он не успел, потому что на улице его внезапно сбила машина, и он предстал перед богом. А бог был очень занят, куда-то торопился и на ходу распорядился: ”Этого франта – в ад”. Юноша обратился к богу со словами: “Почему в ад, Господи? Я не грешил, вёл праведную жизнь, ничем тебя не обидел, за что ты меня наказываешь?” Тут бог посмотрел на него внимательнее и сказал: ”А, это ты, Хаим! Я тебя не узнал.”
Юре вполне хватило этой простой и многозначной истории, чтобы понять: нельзя сидеть между двух стульев, надо определиться.
Даже если человек решил изменить свою внутреннюю сущность, уйти из привычной среды, это не значит, что на той, другой стороне ему так же искренне, полностью поверят. Лицемерие и фальшь будут сопровождать его повсюду, со всех сторон.
Ростов и Одесса – города, в которых уголовники чувствовали себя, как рыба в воде. Среди них – много талантливых и обаятельных, они легко приобретали сторонников.
В произведениях знаменитых писателей, например, Бабеля, налётчики, бандиты были милейшими ребятами.
В 1953 году получили амнистию уголовники со стажем, которые пополнили или даже возглавили ряды уже существующих банд.
Во время оттепели стал выходить журнал “Иностранная литература”, который был ориентирован на интеллигенцию. Люди, которые много лет жили за железным занавесом, жадно читали о том, как живут за границей. И с удивлением узнали о могущественной мафии.
Кино оставалось самым массовым видом искусства. Самым прогрессивным направлением у нас считался итальянский неореализм. Фильмы были известны во всём мире. Их героями были рабочие, строители, приехавшие в город крестьяне – т.е. ситуация напоминала нашу. Эти молодые люди часто оказывались одновременно и преступниками, и жертвами преступлений, “похитителями велосипедов”, к которым авторы относились очень сочувственно.
В это же время в кино буквально ворвался молодой Ален Делон, который свободно чувствовал себя в любом “звёздном” составе актёров. Наши зрители впервые увидели его в фильме “Рокко и его братья” (по аналогии с библейским “Иосиф и его братья”). Играл он в фильмах так или иначе связанных с преступностью, на какое-то время стал даже “лицом мафии”.
Его обаяние было практически безграничным. Режиссёры создали и эксплуатировали контрастный образ: молодой красавец с ангельской внешностью оказывался беспощадным преступником.
Короче, вопрос был непростым, а проблема – не только на улице Обороны. Но для нас важно, что Юра свой выбор сделал и, оставаясь в хороших отношениях с соседями-уголовниками, потерял интерес к воровской романтике.
Последний снимок - у Волынских
Волынский вместе с Хачиком был близким Юриным другом с институтских лет. Он – единственный из “ближнего круга”, который, слава богу, жив. Дима женился ещё студентом. Эллочка – биолог, училась в университете. Родители и у Эллы, и у Димы были военными, жили в военном городке в Батайске. Молодые много сил потратили, чтобы перебраться в Ростов, но ничего путного не получалось. Наконец, решили “попытать счастья” в Луганске, где жили (и до сих пор живут) Димины родственники. Переехали, устроились там на работу с перспективой получения квартиры. Маленькая дочка Анжела осталась с бабушкой в Батайске. И произошло самое ужасное: Анжелочка заболела. Слишком долго врачи не видели ничего серьёзного. Оказалось – корь. Поздно начатое лечение не помогло, девочка умерла. Умерла и бабушка, которую замучило чувство вины, что она не уберегла ребенка.
Дима и Элла вернулись домой, У них родилась ещё одна дочка – Юля, как две капли воды похожая на Анжелу. Они её, конечно, обожали…
Всё как-то ”улеглось”. После долгих поисков и обменов квартир они нашли наконец – то такую, которая их устроила.
Удары продолжали сыпаться на семью. Отец Эллы, который давно уже жил один, – ослеп. Элла привезла его к себе. Однако, это оказалось непросто для всех: в маленькой квартире у него не было своего угла, он тосковал без привычной обстановки. Кроме того, он всё равно целый день оставался один – дети на работе, на учёбе.
С тяжелым сердцем Элла отвезла его обратно в Батайск и стала искать женщину, которая согласилась бы ухаживать за ним. Такая женщина нашлась и согласилась при условии, что квартиру перепишут на неё и её детей. Это было сделано, но отец вскорости умер.
Элла умерла от рака груди в 2004 году.
Юля закончила Школу Милиции. Выпускников с красным дипломом оставляли в Ростове. Сейчас она работает на таможне в Ростовском аэропорту. Её муж – в налоговой инспекции. Две дочери учатся в школе. Заботится о них Дима: провожает – встречает, отводит – приводит, кормит и пр. Хорошо, что живут они по соседству.
Работа над семейной хроникой погрузила меня в мир моей молодости, в мир, “где все еще живы”. Не хотелось уходить из этого мира. Я как бы прожила жизнь ещё раз, вспомнила то, что считала давно забытым.
Уверена, что генетика играет важнейшую роль в жизни. Конечно, всё вокруг – окружение, обстоятельства влияют тоже, но решающее значение имеют гены. Характер у человека или есть, или его нет.
Конечно, в течение жизни человек меняется. Но не сильно. Всё уже было заложено в генах.
Согласна с тем, кто сказал: “Плохо, если в 20 лет юноша не поддерживает революцию, в 40, достигнув зрелости, – не становится консерватором”. (Неужели опять Черчилль?)
С ним перекликается мой любимый А.С. Пушкин: “ ПОКА свободою горим….” То есть, всё хорошо в своё время.
Всё это было в моей жизни и всё это я люблю.
Я люблю свою семью и память своих предков.
Люблю своих детей и внуков – сейчас их время. И пусть семья всегда будет с ними.
Спасибо Боре за то, что он придумал для меня это задание – записать то, что я знаю о нашей семье и тем самым попытался отвлечь от тяжёлых мыслей.
ТАТЬЯНА ТКАЧЁВА. МАРТ 2018.