В самом деле, часто задаюсь вопросом, а почему среди моего окружения столько умных, но неверующих людей? Иногда разговариваю с ними об этом. Аргументы ПРОТИВ всегда не серьезные. Но один мой знакомый (профессор меда) признался: "Не то, чтобы не верую, но не хочу, чтобы КТО-ТО был моим поверенным в самых тайных мыслях, а тем более делах". Этот человек сказал откровенно, и я признателен ему за это. Получается, как в одном рассказе про девочку-шалунью, которая не могла шкодить, когда на нее с икон в доме взирали святые. И она просила бабушку:
- Бабуль, а ты пельвельни икону. Пусть не видит.
Даже допуская, что ВСЕ ТАЙНОЕ СТАНЕТ ЯВНЫМ, мы не умеем сдерживаться в неких ...вещах-мыслях. И это создает препятствие между Богом и человеком мыслящим.
Я попытался профессору меда намекнуть о том, что есть полезные для здоровья мысли и дела. Уж он-то знать должен! В сущности Вера Богу - это доверие к Любящему нас Существу, который не угрожает расправой за неугодие. Не царь, не палач, но Врач. Он лишь просит не делать чего-то не мыслить плохо о ком-то, не завидовать, не раздражаться. Ведь это ПРАВИЛЬНО. И здоровье сохранится - телесное и душевное. Но...видимо, так мы устроены - нам нужна свобода и к дору, и ко злу. И сам факт, что Кто-то может эту свободу - даже Любя - ограничить, нас ввергает во внутренний бунт.
Нет! И все тут!
Как не вспомнить знаменитый монолог генерала из "Униженных и оскорбленных" Достоевского. Вот глубина! Вот психология! Вот разгадка многих загадок!
"- Вот что, мой поэт, хочу я вам открыть одну тайну природы, которая, кажется, вам совсем неизвестна. Я уверен, что вы меня называете в эту минуту грешником, может быть, даже подлецом, чудовищем разврата и порока. Но вот что я вам скажу! Если б только могло быть (чего, впрочем, по человеческой натуре никогда быть не может), если б могло быть, чтоб каждый из нас описал всю свою подноготную, но так, чтоб не побоялся изложить не только то, что он боится сказать и ни за что не скажет людям, не только то, что он боится сказать своим лучшим друзьям, но даже и то, в чем боится подчас признаться самому себе, - то ведь на свете поднялся бы тогда такой смрад, что нам бы всем надо было задохнуться. Вот почему, говоря в скобках, так хороши наши светские условия и приличия. В них глубокая мысль - не скажу, нравственная, но просто предохранительная, комфортная, что, разумеется, еще лучше, потому что нравственность в сущности тот же комфорт, то есть изобретена единственно для комфорта. Но о приличиях после, я теперь сбиваюсь, напомните мне о них потом. Заключу же так: вы меня обвиняете в пороке, разврате, безнравственности, а я, может быть, только тем и виноват теперь, что откровеннее других и больше ничего; что не утаиваю того, что другие скрывают даже от самих себя, как сказал я прежде... Это я скверно делаю, но я теперь так хочу. Впрочем, не беспокойтесь, - прибавил он с насмешливою улыбкой, - я сказал "виноват", но ведь я вовсе не прошу прощения. Заметьте себе еще: я не конфужу вас, не спрашиваю о том: нет ли у вас у самого каких-нибудь таких же тайн, чтоб вашими тайнами оправдать и себя... Я поступаю прилично и благородно. Вообще я всегда поступаю благородно..."
А вы что думаете?