Я аж подпрыгнул, когда он с треском задвинул последний ящик. Доктор поднял голову и посмотрел на меня, возникшего в дверном прое

Я аж подпрыгнул, когда он с треском задвинул последний ящик. Доктор поднял голову и посмотрел на меня, возникшего в дверном проеме, с таким недоумением, словно не я был его единственным компаньоном на протяжении последнего полугода.

— В чем дело? — требовательно спросил он. — Что ты там топчешься, Уилл Генри?

— Я хотел спросить…

— Да, да, спрашивай. Спрашивай!

— Да, сэр. Я собирался спросить, сэр, не хотите ли вы, чтобы я сбегал на рынок?

— На рынок? Зачем это нужно, Уилл Генри?

— Купить что-нибудь поесть, сэр.

— Боже милостивый, ты вообще думаешь о чем-нибудь еще?

— Да, сэр.

— О чем же еще?

— Еще?

— Да, о чем еще, кроме еды, ты думаешь?

— Ну, я… я много о чем думаю, сэр.

— Понятно, но о чем конкретно — вот мой вопрос.

Он бросил на меня сердитый взгляд, барабаня тонкими пальцами по полированной поверхности стола.

— Ты знаешь, что такое обжорство, Уилл Генри?

— Да сэр. И что такое голод.

Он улыбнулся в ответ. Ну, хоть так, сказал я себе; мог бы и запустить в меня чем-нибудь тяжелым.

— И что же? — спросил он.

— Сэр? — спросил я.

— Что еще занимает твои мысли?

— Я пытаюсь… понять, сэр.

— Понять что?

— Для чего я… смысл того, что… того, чему вы учите меня, сэр… но в основном, честно говоря, сэр, ибо ложь — худший вид шутовства, сэр — я пытаюсь не думать о большем количестве того, о чем думаю, если вы понимаете, сэр…

Махнув на меня рукой, как бы отпуская, он сказал: