Нет, — пробормотал он, качая головой, — здесь нет… А! Вот они! Все же миссис Браттон пропустила парочку. Видишь их, Уилл Генри?

Нет, — пробормотал он, качая головой, — здесь нет… А! Вот они! Все же миссис Браттон пропустила парочку. Видишь их, Уилл Генри? Наклонись пониже — видишь, вон там, под вторым ребром?

Я проследил взглядом за его пальцем и увидел. Они извивались и скручивались в гниющей массе внутри бессильного оскверненного тела Варнера: три личинки, исполняющие запутанный сложный танец на зараженном мясе. Их черные головки блестели, как отполированные бусинки.

— Не… прикасайтесь… ко… мне…

— Обрати внимание, Уилл Генри: мы близоруки в своем восприятии, осмыслении и понимании, — вздохнул Доктор. — Подумать только: простейшие личинки потребляют сырого мяса больше, чем львы, тигры и волки вместе взятые. Так, а это что такое?

Он метнулся мимо меня к подножию кровати. Я ошибался, думая, что капитан полностью раздет. Нет. На нем были сапоги. Кожа на них потрескалась, шнурки скатались в узлы. Доктор слегка надавил пальцем на воспаленную кожу прямо над правым сапогом, и Варнер тут же хрипло закричал от боли. Уортроп просунул руку между каблуком и матрасом, и одно только это движение заставило Капитана застыть в агонии.

— Ради бога, Уортроп, имейте хоть каплю милосердия!..

— Стопа воспалена, инфицирована, так же как и левая, я полагаю, — пробормотал монстролог, не обращая внимания на мольбы Варнера. — Поднеси лампу поближе, Уилл Генри. Стой здесь, у изножья кровати. Жаль, у меня нет острого ножа — я мог бы срезать его.

— Только не сапоги! Только не мои сапоги!

Уортроп ухватил гниющий сапог обеими руками и потянул изо всех сил. Интересно, подумал я, это те самые сапоги, которые спасли ему жизнь двадцать лет назад? Неужели он так и проносил их все это время в суеверном страхе? У Доктора вены вздулись на шее, так сильно приходилось тянуть сапог. Варнер выл и сыпал ругательствами, а потом разразился слезами.

Наконец сапог оторвался от ноги и буквально развалился в руках Уортропа. Вонь гнилого мяса окатила нас волной. Когда сапог был сдернут, вместе с ним отодралась кожа, и густой гной цвета болотной жижи хлынул на простыню.

Уортроп отступил с выражением отвращения и смятения на лице.

— Да будь они прокляты за это, — сказал он низким зловещим голосом.

— Наденьте его назад! — орал капитан. — Мне больно! Мне больно!

— Слишком поздно! — пробормотал Уортроп.

Он посмотрел на мое залитое слезами лицо.

— Инфекция распространилась внутрь костей, — прошептал он. — Ему осталось жить несколько часов, не более одного дня.

Он бросил рваный сапог на пол и вернулся к изголовью кровати. С огромной нежностью он приложил руку ко лбу исстрадавшегося старика и заглянул ему глубоко в глаза:

— Хезекия, Хезекия! Все очень плохо. Я сделаю все, что смогу, но…

— Я хочу только одного, — прошептал Варнер.

— Скажите мне, я сделаю все, что в моих силах.

Последним усилием воли — вот триумф человека над бесчеловечной судьбой — старик приподнял голову с подушки и прошептал Доктору в ухо:

— Убейте меня.