они были кульминацией предшествовавшего процесса. Именно поэтому коммунистические партии так легко отдали власть. А массы, коррумпированные идеологией паразитического потребления, были не в состоянии выступить в качестве самостоятельной силы. Марксистские идеологи, привыкшие повторять высокопарные слова о рабочем классе, удивлялись, почему поворот к капитализму не встретил ожесточенного сопротивления трудящихся. Между тем неолиберальные политики могли успешно действовать именно потому, что опирались на социальное «наследство» тоталитаризма. Общество оставалось в значительной мере деклассированным, люди не осознавали своих интересов, нормальные социальные связи отсутствовали. Классов в полном смысле слова не было. Массовое движение неизбежно превращалось в выступления толпы, которой легко было манипулировать с помощью средств массовой информации («зомбировать», как стали говорить позднее). Люди привыкли обращаться к государству за помощью, протестовать против государственной несправедливости, но не имели опыта жизни в обществе, где государство бессильно, а население должно самостоятельно решать свои проблемы. В сущности, единственными социально организованными силами на Востоке оставались бюрократия и средние слои...
Именно старая номенклатура, доведшая страну своим правлением до кризиса, оставалась единственной социальной группой, способной контролировать обстановку, возглавить преобразования. Номенклатура уже не могла управлять по-старому, но никто не мог заменить ее у руля государственного управления. Можно было сколько угодно менять политические лозунги и наклеивать на государство новые идеологические ярлыки, но оставалось фактом: перед нами был кризис, но не было альтернативы. Не существовало нового класса, который мог бы отнять власть у старой олигархии и сформировать новую модель общества. Это могла сделать только сама же олигархия или какая-то ее часть.
Мало кто из политологов обратил внимание на один поразительный факт. В 1989-90 гг. в Советском Союзе стремительно выросло мощное оппозиционное движение, представленное в Верховном Совете, выводившее на улицы многотысячные толпы, взявшее под свой контроль Москву и Ленинград. Однако за исключением академика А. Д. Сахарова, игравшего скорее символическую роль, старые диссиденты почти никогда не занимали важного положения в этой новой оппозиции. Все ключевые посты и здесь оказались у людей из старого аппарата. И Борис Ельцин, и Юрий Афанасьев, и Николай Травкин, и Иван Силаев, ставший премьер-министром России после победы оппозиции на республиканских выборах, и Г. X. Попов, будущий мэр Москвы, не только занимали важные посты в старой системе, но, что главное, именно их положение в системе позволило им стать политическими лидерами.
Вряд ли Ельцин был бы кому-нибудь интересен в 1988-89 гг., если бы не был первоначально кандидатом в члены Политбюро КПСС. Если бы Юрий Афанасьев не являлся ректором Историко-архивного института, а еще раньше — одним из руководителей комсомола, вряд ли его имя было бы известно даже среди историков. Тем более маловероятно, что они смогли бы, не будучи причастными к власти, обнародовать свои взгляды в официальной печати, все еще монопольно находившейся в руках государства вплоть до середины 1990 г.