империи, монеты и Диоклетиана, и Максимиана чеканили и на востоке

Не было и речи о разделении империи на восточную и западную части, каждая со своим правительством: с 287 года и далее пропаганда неустанно отрицает подобную интерпретацию действий императоров. Рим и его воплощение, императорская власть, были едины и неделимы —patrimonium indivisum (неделимое наследие) — а два августа были лишь двумя руками одного тела. Явное территориальное деление было продиктовано лишь удобством контролирования земель, и любой из двух императоров мог путешествовать по землям своего коллеги. Все эдикты, распоряжения и официальные заявления исходили от них обоих по всей империи, монеты и Диоклетиана, и Максимиана чеканили и на востоке, и на западе, и любое государственное празднество проходило с участием обоих императоров — по крайней мере, их изображений. Пропаганда всеми возможными способами заявляла о единстве авторитета, власти, целей и воли братьев-императоров; едва ли когда-либо прежде тема общностимонархов-близнецов получала такое распространение в прокламациях, изображениях, на монетах. Несмотря на географическую удаленность друг от друга, в 287 году императоры делили друг с другом консульство. Первого января синхронно были проведены торжества, и для старшего офицерского состава армии и гражданских чиновников был выпущен золотой медальон, изображавший консульскую процессию с четырьмя слонами и толпами людей с пальмовыми листьями. Портреты Диоклетиана и Максимиана, обращенные лицом друг к другу, не только симметричны и равны по размеру, но и напоминают друг друга чертами лиц, словно у братьев-близнецов. Под пышностью лавровых венков и консульских тог оба они изображены с жесткими, тяжелыми лицами, с коротко подстриженными по-военному бородами.[89]
В то время Диоклетиан вряд ли мог это знать, но решение, принятое им в 286 году относительно разделения власти между двумя августами, стало важнейшим элементом в восстановлении всей империи, первым сознательным шагом в создании новой системы правления. В ретроспективе можно было бы сказать, что это был переломный момент в бесконечной саморазрушительной цепи недолговечных солдатских императоров, растянувшейся почти на весь III век.
Варвары — противники Максимиана — были многочисленны, но среди них не было единства. Основные их группы остро конфликтовали друг с другом, и их набеги на римские территории отчасти происходили из-за их собственных бесконечных войн. В частности, франки было довольно разрозненным племенем, и в 285 году Караузий использовал свои тесные связи с некоторыми из их племен, чтобы укрепить свои позиции в проливе. После успешного мятежа Караузия Максимиану было еще важнее использовать внутреннюю разрозненность франков, поскольку огульная вражда со всеми племенами была бы на руку его противнику. Однако самыми многочисленными и грозными среди захватчиков были алеманны и бургунды, занявшие регион Мозеля и Вогезов на юге. Не имея возможности сразу организовать наступление, Максимиан прибег к тактике выжженной земли, разорив территорию вокруг захваченных земель и проредив врагов с помощью голода и вспыхнувших следом эпидемий в 286 и 287 годах.[90]
Сначала он предпринял операцию против небольшой группы герулов и хайбонов, племен с Эльбы и побережья Балтики, которые захватили Нидерланды. Источники говорят, что Максимиан смог вынудить их принять битву, где сражался лично, яростно носясь верхом вдоль всего строя; в конце концов варвары дрогнули, и спасавшихся бегством безжалостно вырезали, превратив бой в побоище. Лишь после того, как этот враг был уничтожен, Максимиан смог полностью сосредоточиться на алеманнах.
Борьба против них потребовала участия основных сил его армии и должна была состоять из двух этапов. Алеманны были грозными воинами и сражались в плотном пешем строю; верхом билась только их знать. Крайне опасен был их первый удар, и римляне использовали разнообразные приемы, позволявшие погасить мощь этого удара, такие как плотный заградительный обстрел из луков, прежде чем волна варваров докатилась до пешего строя легионеров. Истощив врага голодом, Максимиан развернул масштабное наступление, вероятно в 287 году, подкрепив фронтальные атаки рейдами глубоко внутрь германской территории, которые должны были посеять панику в родных землях варваров и пошатнуть их позицию в тылу. К наступлению зимы того года он явно получил преимущество и выдавливал захватчиков с западного берега Рейна. В тот момент ему нанес личный визит Диоклетиан, который вел военные действия в верхнем течении Дуная. Их встреча, вероятно имевшая место в Майнце, была скорее военным советом, чем государственным визитом, и по ее итогам было уговорено разработать план совместного похода на территорию германцев в следующем году, а после него — устроить военную экспедицию против Караузия.
Согласно принятому решению Максимиан тщательно выбрал самые южные точки, где Рейн мелеет в определенное время года, и быстро перешел реку с большой армией, внезапно напав на Декуматские поля, узкий треугольник между верховьями Рейна и Дуная в регионе Шварцвальда, в ту пору бывшего сердцем вражеской территории. Его целью былопосеять как можно больший ужас и хаос среди варваров и наглядно продемонстрировать силу Рима, сжигая деревни и убивая местных жителей по всей земле. Диоклетиан, устроивший ставку в Реции, организовал наступление с юга. Алеманнам, лишившимся опоры на римской территории и бегущим обратно, на свои разоренные земли, не было пощады. Террор продолжался до тех пор, пока выжившее население не забилось глубоко в леса, оставив широкие полосы земли на восточном берегу Рейна целиком в распоряжении римлян. Галльское население снова смогло занять земли между Рейном и Мозелем. Старые рейнские форты и города, заброшенные и частично разрушенные, были отстроены и укреплены, а на восточном берегу, в Майнце, Кельне и других городах, построили укрепленные плацдармы. Медальон, выпущенный в 288 году в честь победы, изображает двух августов в Могонциаке (Майнце) и мост через реку, соединяющий две крепости. Вернув себе контроль над Рейном и Мозелем, римляне могли развернуть на этих реках строительство нового флота.
В Нидерландах (Нижней Германии) именно принцип «разделяй и властвуй» давал наибольшие шансы на успех, поскольку было абсолютно необходимо отрезать Караузия от союзных ему франкских племен. Поэтому Максимиан заключил собственный союз со свергнутым королем франков Генобальдом, помогая тому вернуть себе земли, с которых его изгнали соперники. Затем была устроена церемония, на которой Максимиан должным образом объявил Генобальда, в присутствии всех его воинов, королем и союзником Рима; отныне Генобальд мог требовать и принимать присягу от множества младших вождей, которые никогда бы не подумали подчиниться прямому владычеству Рима. Следующим этапом территориальной стабилизации империи было позволение фризам, салическим франкам, хамавам и прочим малым племенам селиться на выделенной для этого территории между Рейном и Ваалем от Неймегена до Утрехта. Им были дарованы земли на том условии, что они признают римское владычество, будут по мере необходимости поставлять новобранцев для армии и защищать свою территорию от прочих франкских племен. Эта политика создания буферной зоны, повторенная на прочих участках границы, была продиктована изменениями в принципах обороны в III веке и особенно — необходимостью как можно экономнее использовать квалифицированные войска. К юго-западу от этих земель, на нижнем Рейне, на границе были сооружены настоящие военные укрепления: это была глубокая система фортов, дорог и укрепленных городов при поддержке военной дороги через Турне, Баве, Тонгр, Маастрихт и Кельн, объединявшей их с укрепленными участками границы в средней части Рейна.
Как и у Максимиана на западе, основной целью Диоклетиана, находящегося на востоке, в 285―290 годах было очистить дунайские территории от пришельцев и укрепить провинции Востока против новой волны персидской, агрессии, поднявшейся после недавнего поражения.
Восстановлению и обороне 2200-километровой границы вдоль Дуная от Черного моря до Реции не видно было конца — это был настоящий сизифов труд. На памяти всех живущих здесь шла война, и за многие годы значительные участки границы полностью рухнули. Это было все равно что пытаться сдержать море, построив стену из песка и грязи: стену постепенно размывал каждый новый прилив, и ее нужно было возводить заново, чтобы ее окончательно не разрушила следующая волна. В конце концов, с чужой помощью и ценой великих усилий, Диоклетиан выстроил на этой границе стену из камня. Она не была неуязвимой, требовала постоянного надзора и была предусмотрительно снабжена запирающимися воротами, регулировавшими приток варваров в империю. Но это была лучшая из всех оборонительных систем, созданных в III веке.
На территории современного Альфёльда шла постоянная миграция народов. Прибывших первыми, таких как квады, карпы, бастарны и сарматы, все больше теснили вандалы с севера и готы и гепиды с востока и северо-востока. Выдавливаемые огромным числом новопришедших на все более ничтожные кусочки земли, они были вынуждены вторгаться на римские территории в любом месте, где их оборона была недостаточно прочна, мешая угрозы и мольбы, прося предоставить место для жизни на территории империи, а затемугрожая кровавым вторжением, если им эту землю не дадут. Рим обычно отвечал в похожей манере, но в обратном порядке: он не собирался поддаваться угрозам и сокрушал любое вторжение. Правда, после этого некоторому числу варваров позволялось поселиться на римской земле на условиях победителя.
В конце 285 года Диоклетиан развернул первую из серии своих военных кампаний против сарматов, племени кочевников и земледельцев, мигрирующего, повинуясь сменам времен года, вместе со своими огромными стадами по привычным маршрутам на равнинах. Как и гунны, мадьяры и монголы прежних веков, сарматы были умелыми наездниками и располагали мощной конницей. Однако теперь их выдавливали с их привычных пастбищ потоки готов и вандалов. Они сопротивлялись, зачастую успешно, но постепенно отступали перед более многочисленным противником, пока наконец их положение не стало отчаянным. Они потребовали, чтобы им либо предоставили пастбища на территории империи,либо помогли вернуть их прежние территории. Отказ от обоих условий означал начало войны, и сарматы были готовы ее начать. Мы не знаем подробностей кампании 285 года, но, несмотря на объявленную победу Рима, она дала лишь трехлетнюю передышку на Центральном Дунае: в 289 году сарматы восстали вновь.[91]
В 287-м Диоклетиан двинулся на восток, к сирийской границе, во главе внушительного войска, чтобы наглядно продемонстрировать свою силу послам Персии, таким образом упрочив победу Кара. На встрече с посланцами Бахрама он предложил мирный договор, условия которого были крайне выгодны Риму. Несмотря на то, что Бахрам положил конец внутренней смуте, которая связывала ему руки в 282―283 годах, он отказался от своих притязаний на Месопотамию и Армению и признал воцарение на армянском троне союзника и ставленника Рима Тиридата III. В отличие от кочевых племен варваров, с Персией можно было подписывать дипломатические соглашения, которые не теряли силу под влиянием времени и пространства. Персидское государство вполне могло признать военное равновесие, не подвергая его постоянным проверкам с оружием в руках, и любая агрессия против Рима могла начаться лишь с ведома и позволения Царя царей. Граница на Евфрате была закреплена, избавив Диоклетиана от тревоги, что ему придется перебрасывать на восток огромные силы, в то время как они были абсолютно необходимы в другом месте.[92]
Укрепив стратегический город Цирцезий на Евфрате и перестроив сирийскую границу, Диоклетиан вернулся на Дунай. На следующий год он сражался на участке границы Реции в ее западной части и участвовал в совместном наступлении на территорию алеманнов вместе с Максимианом.
Требования войны не мешали ему энергично решать насущные административные проблемы, возникавшие в первые годы его правления. С того момента, как император надевал пурпурную тогу, его — будь то во дворце, военном лагере или на марше — накрывал поток корреспонденции, требования решений и просьбы об аудиенции. Его должны были сопровождать не только телохранитель и военачальники, но и целый штат секретарей и советников по вопросам права вместе с их подчиненными, которые старались навестипорядок в этой груде дел и достаточно самовольно распоряжались при дворе императора. Работу правительства нельзя было прекратить только потому, что шла война, и уимператора практически не было возможности избежать этой рутины, даже если бы он этого пожелал. По мере того, как освобождались наместнические и другие высокие чиновнические посты, Диоклетиан почти всегда заполнял их не сенаторами, а представителями сословия всадников, зачастую низкого происхождения, которые были обязаны своим возвышением исключительно признанию императора. Он также начал разделять военную и гражданскую власть (ducesиiudices)[93],в противоположность прежним наместникам, которые выполняли обе эти функции.
Диоклетиан взял направление к ограничению концентрации власти; он разделил ветви власти и раздал полномочия большему числу людей, тем самым ограничив функции каждого из них. Эта мера была продиктована естественным стремлением к безопасности, а также желанием Диоклетиана вновь запустить работу компетентных администраций: это видно из его указа, согласно которому наиболее важные дела наместник должен был рассматривать лично. В том же 286 году он укрепил денежную систему Рима, выпустив чистые ауреусы (золотые монеты), официально чеканившиеся по 60 штук из фунта металла; но если не считать их ценности как средства пропаганды, эти монеты мало что изменили в состоянии обесцененной валюты империи, где золото почти пропало из обращения. Возможно, Диоклетиан надеялся, что новый ауреус станет хотя бы фундаментом для восстановления системы золотых, серебряных и медных монет.[94]
Но большая часть ежедневных дел Диоклетиана неизбежно была посвящена обработке обращений и петиций всех сортов по самым разнообразным поводам, от людей всех слоев. Были просьбы о совете от наместников, дела, переданные на рассмотрение из подчиненных служб, депутации от городов и различных органов, прошения от отдельных чиновников или гражданских лицо различных милостях, о работе, о закреплении прав и обязанностей или избавлении от них, о разрешении юридических споров. Одна только судебная и законотворческая работа достигала колоссальных объемов. Подобное положение зиждилось на представлении об императоре как о высшем государственном магистрате и подкреплялось огромной важностью закона в общественной жизни римлян. Помимо необходимости разбирать судебные дела император посредством рескриптов должен был давать консультации по поводу бесконечного множества интерпретаций отдельных моментов закона, проистекавших из частных судебных споров. Этот бесконечный поток запросов можно было отставить в сторону — как часто и делалось, иногда на годы, но нельзя было делегировать другому лицу. Даже при том, что ответ на запрос мог быть составлен секретарем-юристом, император все же должен был поставить личную подпись — краткую или полную — в знак своего одобрения; точно так же он должен был лично читать всю переписку — и обычно читал ее первым.
Современные государственные чиновники часто жалуются, что утопают в бумагах, но у них по крайней мере есть эффективная система сортировки, с помощью которой все дела, кроме наиболее существенных, отдаются на откуп подчиненным или передаются соответствующим службам. Их служба организована таким образом, чтобы чиновник мог распределять работу в зависимости от ее объемов. Однако у римского императора не было возможности делегировать эту часть своих функций другим лицам или завести себе штат подчиненных, чтобы те вели всю рутинную переписку. Традиция четко определяла, что именно ом был в ответе за эту работу, что неотделимой частью его долга перед своими подданными было выслушивать и удовлетворять их просьбы. Разумеется, были еще наместники провинций и префекты, которые справлялись с частью этих частных обращений. Но право обратиться напрямую к императору было одним из незыблемых прав граждан империи. Когда Адриан во время своих походов однажды запротестовал, говоря, что слишком занят, проситель воскликнул: «Тогда не будь императором!».[95]