Поэтому Диоклетиан, едва став единоличным правителем

невыносимым бременем и вылились в итоге в отчаянный массовый бунт. Прежние разрозненные банды, избегавшие столкновений с солдатами, объединились в орду голодных мятежников, достаточно могучую, чтобы идти куда заблагорассудится, братьчто хочется и бросать вызов государственной власти. Виллы были разграблены, города отрезаны друг от друга, а отряды армии оказались запертыми в своих укреплениях без возможности получить подкрепление или набрать его из числа местных жителей. Подобного хаоса страна не видела уже 20 лет, со времен Постума, — и в самом доле, этот хаос был итогом той же ситуации в экономике и той же постоянной незащищенности, как и те, что привели Постума к власти. Рим мог окончательно лишиться Галлии.[80]
Поэтому Диоклетиан, едва став единоличным правителем, столкнулся с той же дилеммой, которая вставала перед всеми иллирийскими императорами. Острые ситуации возникали одновременно на разных участках границы, и каждая из них была достаточно серьезной, чтобы требовать присутствия регулярной армии под командованием самого императора. Но император не мог быть сразу везде. Аврелиан и Проб решали эту проблему с помощью дьявольской энергии, неустанно носясь вместе со своими армиями на тысячи миль от одной зоны нападения до другой. Их политическое выживание зависело от способности сохранить военную власть в одних руках: император не осмеливался быть нигде, кроме как в своей армии, и эта армия должна была оставаться самым могучим войском из всех существующих. Более того, самые умелые — а значит, самые опасные — полководцы должны были находиться при императоре, в генеральном штабе, чтобы можно было одновременно использовать их таланты и следить за ними.
Но на такой основе невозможно было создать постоянную оборонительную стратегию. Даже в самом лучшем случае могло пройти несколько месяцев, прежде чем армия доберется до места и пресечет очередное крупное вторжение, которое к тому времени уже нанесет немалый ущерб. Разбить и прогнать варваров было лишь первым шагом: победу нужно подкрепить большой карательной операцией, мирным договором и созданием мощной системы обороны. Пять лет назад энергичную оборонительную политику Проба на Рейне подточило пугающее воспоминание о том, как быстро оправлялись от поражений германцы. Если Диоклетиан хотел прогнать их навсегда, он должен был признать, что добиться этого сможет лишь посредством длительного военного присутствия вблизи границы.
Возвращение Галлии требовало значительных многолетних усилий. Если Диоклетиан отправится туда сам, дунайским провинциям придется справляться с нашествиями самим; кроме того, тем самым он запрет сам себя на западной оконечности мира, в то время как отношения с Персией так и не были должным образом закреплены. Если же он пошлет в Галлию подчиненного, возникнут другие, не меньшие риски. Этого человека придется наделить широкими полномочиями и дать ему значительное войско; ему придется создавать сильную администрацию буквально на пустом месте. Если он добьется полного успеха и установит прочную власть над галльскими провинциями, нетрудно было предвидеть, каким мог быть его следующий шаг. Как бы искренна ни была его теперешняя лояльность, после напряженной кампании и трудной победы, одержанной его единоличными усилиями, все будет совсем по-другому. Этот человек почувствует свое право на великую награду, а при поддержке верной, закаленной в боях армии искушение захватить трон станет почти непреодолимым.
Сам придя к власти с помощью военных интриг, Диоклетиан очень тщательно обдумывал эту проблему. В конце концов, он был лишь одним из группы единомышленников, каждый из которых мог стать императором. Они поддержали его, но точно так же могли и занять его место, как он занял место Кара, а Кар — Проба. Раздача подобающих наград, делегирование военного контроля над провинциями, проблема наследования трона — все это прочно сплелось в один огромный узел. Кар, как и его предшественники, даровал своему старшему сыну титул цезаря, дав ему власть на западе империи и недвусмысленно назначив своим наследником, рассчитывая на прочность семейных уз и династические симпатии армии. Но у сорокалетнего Диоклетиана не было сына. Он нашел смелое, но разумное решение, основанное на синтезе противоречивых традиций наследования трона империи. Все было просто: выбери самого надежного человека, усынови его по закону, назначь своим наследником и цезарем (как делали императоры династии Антонинов) и сделай его своим соправителем. Нехватку кровного родства с лихвой возместят подходящие качества будущего правителя, и сильный, верный военачальник, еще не успевший замыслить предательство, примет как милостивый дар то, что раньше или позже начал бы считать своим правом.
Разумеется, все зависело от кандидатуры наследника, и в этом Диоклетиан преуспел. Им стал Максимиан, человек несколькими годами младше императора, боевой товарищ, с которым они вместе служили при Аврелиане, Пробе и Каре. Он так подходил на эту роль, что нетрудно было поверить, будто Диоклетиан несколько лет бережно пестовал дружбу с Максимианом, держа в уме подобное развитие событий. Некоторые пришли к выводу, что назначение Максимиана цезарем было условлено заранее как оплата за поддержку Максимиана в захвате власти и гражданской войне. Мы уже не узнаем, какие тайные сделки заключал Диоклетиан со своими сторонниками, но хронология не оставляет сомнений, что это возвышение было задумано заранее.[81]
Максимиан, как и многие другие высокие военные чины, был родом из дунайских крестьян: его родиной был Сирмий (современная Сремска-Митровица). Это был умелый командир, человек неукротимой энергии с жестким, властным характером, который был способен скорее на неистовую преданность, нежели на тонкий заговор. Аврелий Никтор описывает Максимиана как «человека хоть и малообразованного, но зато хорошего и умного воина». В отличие от своих соратников, которые, занимая трон или должности префектов, понемногу начинали осознавать пробелы в своем образовании, Максимиан ни в грош не ставил культуру и не делал никаких попыток к ней приобщиться. Официальный панегирик, составленный несколько лет спустя и прославлявший заслуги Максимиана, сравнивал его победы с давней победой Сципиона над Ганнибалом, о которых, как предполагал оратор, Максимиан, возможно, никогда не слышал.[82]
Но главным качеством Максимиана была не неотесанность, а отсутствие политического воображения. В противовес Диоклетиану он был прямым, косным солдафоном, чей кругозор ограничивался битвами, победами и военной дисциплиной. Разумеется, он, как и все прочие, был честолюбив, но его понимание власти было довольно консервативно, аего побуждения — ясны и в целом вполне достойны. Чтобы составить заговор, ему, вероятно, потребуется подстрекательство кого-то похитрее. Именно из-за этих качеств Диоклетиан и выбрал его себе в наследники, чтобы впоследствии соправитель воплощал в жизнь замыслы императора без каких-либо изменений. Гиббон, восхищаясь смекалкой «ловкого далмата», указывает на другие плюсы выбора Диоклетиана:Пороки Максимиана были не менее полезны для его благодетеля. Будучи недоступен для чувства сострадания и никогда не опасаясь последствий своих деяний, он был всегда готовым орудием для совершения всякого акта жестокости, на какой только угодно было хитрому Диоклетиану подстрекнуть его. В этих случаях Диоклетиан ловко отклонял от себя всякую ответственность. Если политические соображения или жажда мщения требовали кровавых жертв, Диоклетиан вовремя вмешивался в дело, спасал жизнь немногих остальных, которых он и без того не был намерен лишать жизни, слегка журил своего сурового сотоварища и наслаждался сравнениями золотого века с железным, которые обыкновенно применялись к их противоположным принципам управления.[83]
В том, что временами Максимиан бывал жесток, сомневаться не приходится, но некоторые обвинения Лактанция — что он насиловал дочерей сенаторов, что куда бы он ни отправлялся, он вырывал девственниц из родительских объятий, чтобы утолить свою похоть, — настолько неоригинальны, а некоторые из них взяты из настолько враждебно настроенных источников, что воспринимать их нужно скептически.[84] Прежде всего, было бы неверно полагать, что Диоклетиан попросту манипулировал своим простодушным сподвижником. Если бы это было так, свирепый и обидчивый Максимиан рано или поздно поддался бы ядовитым речам какого-нибудь ловкого придворного. К Максимиану, несомненно, нужен был умелый подход, но в их отношениях и в самом деле можно увидеть редкостное взаимное уважение. Максимиан признавал политическую мудрость Диоклетиана и собственное относительное невежество в деле государственного управления и был готов следовать советам во всех важных вопросах. Диоклетиан же, в свою очередь, не ограничивал своего соправителя во всех полагавшихся ему военных и имперских почестях и никогда не делал даже намека на свое интеллектуальное превосходство. Разумность подобного сотрудничества стала ясна лишь много лет спустя, когда Максимиана, который опрометчиво начал борьбу за власть, оставшись без своего советчика, быстро перехитрили его враги.
Называли и другую, менее лестную причину возвышения Максимиана: что Диоклетиан был посредственным полководцем и, зная это, нуждался в хорошем военачальнике, чтобытот занялся собственно сражениями и маневрами; проводили параллель с Августом и Агриппой. Возможно, это правда. Диоклетиан знал себя достаточно хорошо, чтобы понимать, что в нем заложены способности скорее организатора, нежели боевого командира. В любом случае, он был намерен раз и навсегда восстановить прочные границы империи на месте разоренных зон военных действий, оставленных его предшественниками, а для этого — каким бы великим полководцем он ни был — ему придется разделить командование войсками. В следующие пять лет оба соправителя неустанно сражались каждый на своем участке границы.
Мы полагаем, что Максимиан был торжественно объявлен высокородным цезарем иfilius augusti (сыном Августа) в Милане, летом 285 года, спустя всего несколько месяцев после решающей битвы при Марге; и тогда же либо вскоре после этого был принят в семью Диоклетиана на правах его сына, взяв имя Валерий. Само по себе это соответствовало традиции. Цезарем обычно становился законный сын августа, например Карин; точные размеры власти цезаря были размыты, но он носил официальный титул и считался наследником трона. Законный «сын» Диоклетиана, Максимиан, был почти его ровесником и быстро получил все полномочия и силу, которые нужны были для исправления дел в Галлии.
В обычное время галльские провинции были одним из богатейших регионов империи: объем экспорта сельскохозяйственной и промышленной продукции здесь намного превышал показатели Италии. Если только суметь восстановить мир и внутренний порядок, Галлия наверняка снова начала бы богатеть. Очень показательно, что за несколько десятилетий пришла в упадок даже эта плодородная страна. В приграничных районах, на основных направлениях вторжений, таких как долина Роны, некогда тучные поля превратились в лес и заброшенные заросли кустарника, виллы и фермы были разрушены и безлюдны. Гордые города лежали в руинах: причиной тому были грабежи варваров, государственные поборы и нужда в строительном камне для возведения оборонительных стен. Жителям процветающих, утонченных галльских городов, какими те были полвека назад, зрелище теперешней разрухи показалось бы кошмарным сном — чем-то вроде научно-фантастических романов о мире после катастрофы, которые завораживают читателей и наши дни. Группки напуганных, истощенных людей, жадных до новостей и падких на слухи, ютятся посреди разрушенных городов, почти не общаясь друг с другом, с опаской пользуясь дорогами и выращивая, что можно, на заброшенных полях. Банды неуправляемых вооруженных чужаков приходят без предупреждения и требуют приюта, угрожая сжечь город, и рассказывают о районах, где все жители бежали от грозных германцев, а некоторые даже поселились в пещерах.
Первым заданием Максимиана было навести в этом хаосе некоторое подобие порядка, а затем подготовиться к походу на варваров в устье Рейна. Повстанческое движение багаудов (bagaudae,«воинствующие») состояло из крестьян, пастухов, колонов и прочих, под предводительством Элиана и Аманда, объявивших себя императорами. Однако багауды не знали военной