Следовательно, с одной стороны, обращение малороссийского дворянства к указу

всякой неурядицы, к чести края». Именно с этого времени «историческое развитие Малороссии остановилось; посполитые подчинились безусловно требованиям правительства; нравственное, хозяйственное и коммерческое начало заглохли». Итак, возлагая всю ответственность на «Самодержавную власть Императрицы», этот депутат от дворянства Стародубского уезда, более тридцати лет сам занимавшийся хозяйством, пытался доказать, что крепостное право «есть состояние, чуждое духу народа, а потому не могло войти, так сказать, в его плоть и кровь»[1655].
О свободе малороссийского народа, возможности пользоваться «в полном смысле владельческим правом над землями своими»[1656] писали, говорили и другие малороссийские помещики. От екатерининского указа отталкивались в своих рассуждениях и В. В. Тарновский, и Н. А. Ригельман, и Г. С. Кирьяков[1657],и еще целый ряд авторов. В Черниговском комитете обсуждению проблемы 1783 года было уделено специальное внимание. Очевидно, что ее касалось и полтавское дворянство. Во всяком случае, переяславское дворянство на уездном собрании не просто продолжительно остановилось на доуказных взаимоотношениях земледельцев и землевладельцев, но и просило о «прекращении силы дальнейшего действия указа» и о восстановлении для помещичьих крестьян права свободных переходов[1658].Об этом же говорили и представители полтавской элиты А. В. Богданович и М. П. Позен в Редакционных комиссиях. Следовательно, с одной стороны, обращение малороссийского дворянства к указу 1783 года было отправной точкой для обоснования социальной и хозяйственной специфики края, что делалось и в противопоставлении с другими регионами, в первую очередь с Новороссией. С другой стороны, таким образом проявлялась не только консолидация малороссийской элиты, но и ее ответственность за интересы своего сословия, за интересы крестьян, а также стремление «сохранить лицо» перед современниками и потомками. Это чужое крепостное право, введенноезаконом,что подчеркивалось многими малороссийскими ораторами и писателями, вело к упадку, ведь, как считал А. И. Покорский-Жоравко, «принудительные отношения помещиков и крестьян нравственно губили и тех и других». Крепостное право «убивало наши нравственные силы… как червь губило наш хозяйственный быт… не давало наслаждаться нашими избытками». Так же как и Г. П. Галаган, Покорский-Жоравко признавал: «Мы виноваты!» Однако, энергично работая над решением дворянско-крестьянской проблемы, надеялся отмежеваться от «яркого колорита плантаторов южных штатов», активно навязываемого дворянству тогдашней публицистикой[1659].
Наиболее красноречиво, на мой взгляд, по поводу ответственности дворянства высказался Валериан Подвысоцкий, настаивая на необходимости вспомнить указ 1783 года в решениях Черниговского комитета, поскольку «таким образом каждый дворянин как бы говорит: не отрекаюсь от неправого дела моих предков, но возвращаю [то], что мне не должно было бы принадлежать; не дарю того, что не было моим, но возвращаю, и возвращаю теперь, ибо прежде не был вправе возвратить»[1660].Именно так выражалась готовность отказаться от навязанной в свое время центральным правительством роли дворян-душевладельцев, которая не была присуща малороссийской элите до 1783 года.
Как уже отмечалось, участники обсуждения не были единодушны в оценках событий и сути указа от 3 мая 1783 года. Их представления об этом в значительной степени держались на предании. Не случайно разные авторы, кроме 1783-го, называли также то 1782‐й, вероятно имея в виду ревизию населения, то 1784‐й, то 1785 год. Поэтому, наверное, и Г. П. Галагану, и А. П. Бакуринскому для комитетских дел так не хватало профессионально составленной истории. Но эта история, написанная вскоре А. Ф. Кистяковским и А. М. Лазаревским, будет совсем по-другому представлять ситуацию с закрепощением крестьян Малороссии. Ни о каком оправдании и даже понимании старшины-шляхты-дворянства здесь не будет и речи. В сознании малороссийского дворянства указ 1783 года был скорее «событием с негативным основанием»[1661].Именно он изменил характер социального взаимодействия в крае. И такое отношение к нему фиксировалось еще в начале 1861 года, в редакционной статье мартовского номера «Основы». Лазаревский своей концепцией сделал несостоятельной действующую модель коллективной идентичности малороссийской элиты, способствовал разрыву исторической памяти, по сути положив начало новому историческому мифу, в котором «старой» элите уже не было места.
«ПОМЕЩИКИ-КРЕПОСТНИКИ» КАК СТОРОННИКИ ОСВОБОЖДЕНИЯ КРЕСТЬЯН
Понимая, что в рамках книги раскрыть весь ход событий накануне Крестьянской реформы, даже в региональном измерении, проблематично, все же хочу остановиться еще на одном важном моменте. Речь идет о необходимости проверить устоявшиеся историографические оценки так называемых реакционеров, консерваторов, плантаторов и мнение,что большинство помещиков Украины, как и всей России, выступало за полное обезземеливание крестьян[1662].
Еще во второй половине XIX века историки поставили под сомнение обобщающие отрицательные характеристики дворянства и деятелей Крестьянской реформы. В частности, И. И. Иванюков обратил внимание на несправедливость «легенды» о сплошь реакционности дворянских комитетов, якобы представляющих «целиком безобразный и ни к чему не годный хлам крепостнических тенденций, в котором только кое-где, в голове случайно замешавшихся единиц мелькала здравая мысль и добросовестное отношение; будто положение 19-го февраля сочинил кружок умных и честных либералов, а общество ни при чем и скорее мешало»[1663].Говоря о членах комитетов, А. А. Корнилов даже представителей «большинства» считал в большей степени либералами по политическим взглядам. И если они не сочувствовали реформе, «то в значительной мере потому, что реформа эта задумана была без их участия и им предлагали обсудить ее по готовой программе, не согласованной с их местными нуждами и интересами»[1664].Причем под последними понимались интересы не только дворянские.
В то же время, как отметил М. Д. Долбилов, «дореволюционные либеральные историки, хотя и упрекали реформаторов-бюрократов за одинаково строгие меры против аристократов с одной стороны и либеральных дворян типа А. М. Унковского — с другой, вполне усвоили либерально-бюрократическую точку зрения на политические требования аристократов как на злобную попытку взять реванш за потерю прав на личность и труд крестьян»[1665].
В первую очередь это касается фигуры М. П. Позена и таких «крепостников», как К. А. Рощаковский и Н. Б. Герсеванов, вписанных в контекст украинской истории именно под этим углом зрения. Но, знакомясь с опубликованными и архивными материалами, записками и проектами, беспристрастный читатель, скорее всего, не встретит подтверждений их крепостнических позиций. Более того, может возникнуть вопрос: почему, например, тот же Унковский или В. А. Черкасский прочно вписаны в либеральное движениепериода подготовки Крестьянской реформы, а вышеназванные наши герои оказались в противоположном лагере? Ведь в развернутой записке последнего говорилось только о
некоторых практических мерах, которыя бы достаточны были длявременного врачевания зла (курсив мой. — Т. Л.),не в силах будучи возбудить ни слишком упорного сопротивления высших классов, ни слишком преждевременных надежд низших слоев народа, которыя пришлись бы по плечу современному общественному развитию русского мира и вместе с тем не потребовали бы от государства слишком энергического напряжения правительственных струн[1666].
В то же время Позен в письме к Александру II от 7 апреля 1856 года писал, что «особенное внимание дóлжно обратить на установление прав состояний низшаго сословия — поселян», замечая, что «помещичье право, даже в облагороженном проявлении своем, крайне стеснительно для крестьянина как человека». В своей первой записке, поданной императору, он не только показывал фальшивость существующего положения вещей, но и перечислял меры для «немедленного» освобождения крестьян[1667].Князь же Черкасский, впоследствии представитель интересов тульского дворянства, член-эксперт Редакционных комиссий, в январе 1857 года по-прежнему был убежден, что«Россия в настоящую минуту не требует еще немедленного радикального преобразования крепостного состояния»[1668].
Может возникнуть также вопрос: почему за предложениями предводителя дворянства Тверской губернии, А. М. Унковского, в историографии закрепилась репутация «одного из радикальных проектов»?[1669] Неужели потому, что они были опубликованы в «Колоколе» и в свое время В. И. Ленин поставил их автора в один ряд с А. И. Герценом и Н. Г. Чернышевским? Ведь сам активный деятель Тверского комитета выступал и за необходимость пожертвований от «всех слоев государства и всех родов имуществ» на дело освобождения крестьян, и за выкуп крестьянами земли, и за компенсацию государством помещику потери его прав на крестьянина[1670].Как и Герсеванов, он критически отнесся к результатам деятельности Редакционных комиссий в своих «соображениях», напечатанных также за границей, правда, в герценовских «Голосах из России»[1671].Итак, попробую посмотреть: действительно ли «консерваторы» так намного «отстали», действительно ли их и «прогрессистов» разделяла столь глубокая, непреодолимая пропасть?
Поскольку имя К. А. Рощаковского в книге еще, по сути говоря, не звучало, начну с него. К тому же, по-моему, это возможность взглянуть на то, каким образом будто бы и не подготовленный, рядовой хозяин, представитель малороссийско-новороссийской фамилии, активно вошел в эмансипаторское дело и как он его переживал в прямом и переносном смысле.
Константин Александрович Рощаковский может быть отнесен к тем деятелям Крестьянской реформы, которые лишь изредка упоминаются в литературе. Историков заинтересовали в первую очередь его размышления, опубликованные в 1887 году в «Киевской старине», известные как «Мемуары К. А. Рощаховского времен освобождения крестьян»[1672].Но публикатор, спрятавшийся за криптонимом «А. Р.» (скорее всего, А. А. Русов[1673]),кажется, не совсем точно определил жанр писаний, за которые автор принялся в ноябре 1861 года — вероятно, оформляя в виде статей, с намерением дальнейшего обнародования, свои непосредственные впечатления от проведения реформы в собственных имениях.
Мнение Русова о том, что эти бумаги «вовсе не предназначались для печати»[1674],не совсем обоснованно. Сам же Рощаковский дал названия этим «рассказам из личной жизни» — «Будущее России», «Введение Уставной Грамоты», «Разверстка угодий и выкупного платежа», «Детский мир», а в «Прибавлении» к последнему достаточно прозрачно высказал намерение опубликовать «статью». Об этом свидетельствует и стремление еще раз объяснить потенциальным читателям смысл, вкладываемый им в понятие «казаться», в полемике со статьей Н. И. Пирогова «Быть и казаться», размещенной знаменитым хирургом в «Одесском вестнике» (далее — «ОВ»)[1675].Прижизненная публикация, скорее всего, могла не осуществиться — по состоянию здоровья. Будто предвидя это, в предисловии к первой записке автор подчеркнул: «Даю волю мыслям, которыя, вероятнее всего, никогда не будут напечатаны. Кашляю и чувствую удушье; грудь болит; пусть болит: хочу думать и жить, пока существую на свете»[1676].Пожалуй, именно эти слова убедили Русова, что он первым представил широкой публике материалы Константина Александровича. Публикатор, вероятно, не обратил внимания на соответствующие позиции библиографического труда В. И. Межова[1677],где назван целый ряд статей нашего героя, в том числе «Введение уставной грамоты» и «Разверстка угодий и выкупного платежа», увидевшие свет на страницах «ОВ» в 1861и 1862 годах соответственно[1678].Причем известный библиограф также поместил информацию о публикации некролога, что достаточно редко встречается в этом издании, специально отметив Рощаковского как одного из деятельных сотрудников «ОВ».
Константин Александрович до последнего не просто доверял свои мысли бумаге, но и публиковался. В январских номерах «ОВ» за 1862 год он поместил еще три свои статьи[1679],а 18 марта того же года умер «от скоротечной, или галопирующей, чахотки». Причем во вступительном слове к «Мемуарам» Русов, в чье распоряжение бумаги были предоставлены