Доселе нет еще у нас хорошо учрежденных училищ

отдаленные места, где оне забывают не токмо отечество свое, но и вас самих и где по большей части портят нравы». Кстати, воспитание он считал одной из важнейших задач.
Подобным же образом вопрос ставился еще одним малороссом, проблема вписывания которого в столичную среду была не такой уж и простой. Григорий Винский, на склоне жизни критически вспоминая свой образовательный опыт, приобретенный в 1750–1760‐е годы в Малороссии (от домашнего образования, дьяковской школы, приватного пансиона, Черниговской коллегии до КМА), позднее много лет посвятив учительству, призывал не путать обучение и воспитание:
О, отцы, матери, и все вы, от коих зависят дети! Войдите в подробнейшее розыскание разности между воспитанием и научением; пекитеся ваших чад прежде воспитывать, потом научать. Знайте, что болтание чужоземными языками, балансированье, прыганье, бряцанье на фортепиано и на гитаре не есть воспитание, но одно научение. Ведайте, что наемные иноземцы, из какого бы они народа ни были, хотя бы нравственность их была бы без малейшего нарекания, не могут дать вашим детям воспитания, по тому одному, что они не знают ни законов наших, ни нравов, ни обычаев, ни преимуществ и прав, принадлежащих у нас каждому состоянию людей, по которым необходимо должно прилаживать нравственность. …Россиянина должен воспитывать непременно Россиянин; научение же можно попустить и иностранцу, только бы воспитание оному предшествовало и никогда из вида не потерялось.
Воспитание — это обязательно дело родителей[661].Вероятно, такие взгляды разделяли и другие, поскольку в материалах фамильных архивов относительно первых десятилетий XIX века довольно часто упоминается роль родителей в «нравственном и религиозном воспитании»[662].
Именно с целью воспитания В. Г. Полетика привел своего сына в уездное дворянское собрание 2 августа 1801 года и в конце своей пламенной речи обратился к нему со словами: «Я привел тебя в сие благородное собрание сограждан наших единственно для того, чтоб ты здесь между нами научился любить отечество и в юном сердце положил первыя основания патриотических добродетелей»[663].
Состояние же школьных дел в Малороссии Василий Григорьевич характеризовал следующим образом:
Доселе нет еще у нас хорошо учрежденных училищ для воспитания и обучения юношества. Киевское только носит имя Академии, а в самом существе своем заключает в себя одну только богословскую школу, наполненную монахами. Их толкования и пустые споры в том, что ум человеческий постигнуть не может, томят только юные умы, которые б должно более просвещать нужнейшими и в общежитии полезнейшими учениями. Вместо математики, точностию и ясностию своей приучающей нас к основательным рассуждениям, говорят там о метафизических тонкостях — вместо Истории, которой примеры столь нужны для образования юношества, о богословских тонкостях.
И это притом что, как считал В. Г. Полетика, «намерение первого основателя сей школы, нашего умного Гетмана Петра Конашевича Сагайдачного, клонилось верно к тому, чтоб из оной выходили добрые и способные к отправлению разных должностей Граждане». А для этого необходимо в первую очередь основать университет и военную школу «натаком основании, на каком заведены сии училища у всех просвещенных народов».
Кроме того, необходимо позаботиться и об учебных заведениях для женщин, поскольку «у нас нет також никаких училищ для прекрасного пола<…>и воспитание Матерей, от которых мы столько в младенчестве своем зависим, позабыто. В Риме не было бы великих Гракхов без их разумной и хорошо воспитанной Матери». «…Виновницы бытия и часто щастия нашего в свете, — патетически добавлял Василий Григорьевич, — вы достойны наших попечений»[664].
Так же как когда-то его отец, В. Г. Полетика внимательно отнесся к образованию своих детей. Однако тот, кто так ратовал за обучение на родине, вынужден был сыновей и дочерей отправить за пределы Малороссии. Через двоюродных братьев, Петра и Михаила Полетик, он ходатайствовал о зачислении дочери, Дарьи, в Екатерининский институт[665].Об этом же свидетельствует письмо Василия Григорьевича к императрице Марии Федоровне[666],которая лично покровительствовала девочке[667].Заботой об образовании старшего сына, Василия, вызвано обращение к визитатору Харьковского учебного округа И. Ф. Тимковскому[668],который, кстати, отговорил отправлять парня в Харьковский университет. Возможно, поэтому В. Г. Полетика отдал предпочтение Московскому университету, который впоследствии с отличием окончили оба его сына[669].Такой путь прошли и другие малороссийские юноши. В списках наиболее известных воспитанников Московского университета, его гимназий и университетского благородного пансиона до середины XIX века встречаем фамилии В. Г. Рубана, С. Е. Десницкого, И. Ф. Тимковского, Я. А. Галинковского, С. Е. Родзянко, А. Г. Родзянко, П. Г. Родзянко, А. П. Величко, М. И. Антоновского, Н. И. Гнедича, Н. А. Ригельмана, П. Г. Редкина, Г. В. Полетики, П. И. Полетики, И. П. Борозны, Н. М. Гамалеи, И. А. Искрицкого, М. В. Юзефовича, Г. Н. Есимонтовского, П. Ханенко, Кандыбы и др. Среди тех, кто получил медали и «одобрительные листы» начиная с 1791 года (всего 62 человека), названы Семени Аркадий Родзянко, Яков Лизогуб, Владимир и Николай Антоновские, Александр Величко, Григорий Полетика, Алексей Войцехович[670].
Довольно высокий образовательный стандарт выставлялся в то время потомками казацкой старшины в своеобразных «программах», наставлениях детям, которые обучалисьв «вузах» за пределами родины[671].Усвоен он был и в качестве ориентира для местного образования. В. В. Капнист, наверное, также руководствовался подобным стандартом, составляя в 1802 году по поручению малороссийского генерал-губернатора А. Б. Куракина «начертание правил» дворянских училищ, которые предполагалось создать в Полтаве и Чернигове. Как видно из сметы, кроме Закона Божьего, здесь должны были преподаваться русский, немецкий, французский языки, арифметика, геометрия, физика, химия, ботаника, история, география, право, артиллерия, фортификация, военная «экзерциция», основы экономики сельского хозяйства, а также инструментальная и вокальная музыка, танцы, рисование[672].Как справедливо предполагал И. Ф. Павловский, этот замысел не был реализован из‐за нехватки средств у дворянства. Речь же составителя проекта на дворянском собрании 5 января 1805 года показала и разногласия относительно путей решения образовательных проблем полтавским панством, часть которого склонялась к предложению губернского маршалка опереться в этом деле на государственную помощь[673].
Более серьезные требования выдвигались в начале XIX века и к приватному образованию. В частности, в пансионе Елизаветы Руссет в Нежине за 800 рублей в год барышни могли освоить Закон Божий, русский, французский, немецкий языки по правилам грамматики, историю, географию, арифметику, «мифтологию», музыку, танцы, рисование, чистописание и рукоделие[674].А некоторые иностранные педагоги, нанимаясь в семьи малороссийской знати, брали на себя «обязательство» учить «немецкому, французскому, итальянскому языкам, священной истории, всемирной истории, географии, математике и политике, философии с ея частями, натуральной истории и математическим частям»[675].Нанимаясь в 1791 году к А. С. Сулиме домашним учителем его детей, студент Киевской академии Гавришев по соглашению брался за 200 рублей и «пару платья» в течение года изучать с ними латынь, французский язык, арифметику, историю и географию[676].
Хотя подобных объявлений-обязательств и другого рода свидетельств можно найти немало, не стоит, конечно, основываясь на таких образцах, прибегать к широким обобщениям. В источниках нередко встречаются и упоминания об отсутствии в то время тяги к учебе, о низком качестве домашнего образования даже в богатых дворянских семьях Малороссии, о неграмотности дворян[677],особенно женщин. В частности, Ф. М. Искрицкий в мемуарном произведении, написанном в 1844 году, отметил, имея в виду образование, что во второй половине XVIII века малозаботились о воспитании барышень. В качестве примера он упомянул жену своего дяди, которая, «будучи дочерью известных и богатых родителей (Миклашевских. — Т. Л.),не умела ни писать, ни читать; тогда полагали это для девиц излишним». В начале XIX века, как считал мемуарист, дело значительно продвинулось. Его двоюродных сестер уже учили музыке: «Ульяна Григорьевна играла на кларнете, Елена Григорьевна на скрипке, и все вообще на гуслях». В отношении же начал своего собственного образованияИскрицкий записал: «Домашнее же ученье по невозможности и недостаткам было плохо, меня учили тому, чему теперь [учат] крестьян и церковных причетников, читать церковный букварь, а потом псалтырь»[678].
Случалось, что и в начале XIX века сыновьям не давали образования, «желая держать [их] при себе», как это сделал, например, уездный маршал П. И. Булюбаш. Дочь же он, наоборот, «воспитал по-европейски»[679].
Возвращаясь к образовательным инициативам малороссийского панства, нужно также отметить, что их безрезультатность в отношении учреждения университетов в Малороссии во второй половине XVIII века — странная на первый взгляд, с учетом мощного «малороссийского лобби» в высших властных структурах империи[680], — была связана, вероятно, именно с фактом глубокой погруженности местной элиты в общероссийские культурные, образовательные, научные процессы и структуры. А наличие влиятельных земляков в столицах создавало более надежные и значимые ориентиры и перспективы в плане образования и карьеры. Возможно, поэтому и не были реализованы инициированные А. Б. Куракиным образовательные проекты, в том числе и новгород-северского университета, составить план которого поручалось известному в то время в Малороссии педагогу И. И. Халанскому[681].Отсутствие же собственного университета компенсировалось значительной ролью малороссийских деятелей в общероссийских делах и институциях. Поэтому, несмотря на ностальгию по «малой родине», все больше ощущаемую в начале XIX века в письмах малороссов, разбросанных по просторам России и Западной Европы[682],при составлении петиции Александру II ориентация на новые образовательные образцы (которым уже отвечали, в частности, Московский и Петербургский при Академии наук университеты) не имела альтернативы.
Среди актуальных не только для дворянства назывались на уездных собраниях 1801 года вопросы о свободном обмене и продаже земель, находившихся в собственности казачества. Это было высказано в наиболее основательных положениях — от четырех уездов: Хорольского, Золотоношского, Козелецкого и Новгород-Северского. Дело в том, что, пытаясь прекратить обезземеливание казачества и таким образом поддержать боеспособность казачьего войска, еще в XVIII веке российское правительство неоднократно издавало распоряжения, запрещавшие продажу казачьих владений. На практике же этого фактически не придерживались и казацкие грунты оставались в свободном обращении, что, очевидно, было выгодно всем участникам подобных операций, хотя историки обычно возлагают ответственность исключительно на старшину-шляхту[683].Однако право на приобретенные у казаков земли всегда можно было оспорить и обжаловать[684].Как считал В. В. Дубровский, проблема обострилась после сенатского указа 1786 года, которым правительство, несмотря на право юридической давности, начало рассматривать все казацкие земли в качестве казенных. Поэтому ни купчие, ни другие частноправовые акты, заключенные между помещиками и казаками, не признавались. В результате началась своеобразная редукция казацких земель от помещиков под предлогом возвращения государству, что грозило хозяйственному укреплению дворянства[685].Поэтому на рубеже XVIII–XIX веков сложилась ситуация, когда: с одной стороны, казаки могли покупать землю у дворян, а наоборот — нет; с другой стороны, массово начали подаваться иски в суд на владельцев бывших казачьих участков.