Политические и Государственные обстоятельства

офицеров[650].А в 1801 году, в частности, золотоношское панство уже, напротив, обосновывало необходимость этого с экономической точки зрения:
Небезполезно бы было и даже нужно, чтобы в сию нацию, буди позволяют Политические и Государственные обстоятельства, введены были Кавалерийские полки для квартирования, чрез что внесена была бы денежная сумма в нацию за продукты оной. По малоимению которой нация нуждается в своих оборотах, а паче в уплачивании Государственных податей, и скол[ь]ко полезно для нации квартирование в оной Войск, особливо же конных, толико и выгодно для казны в разсуждения самаго изобил[ь]нейшаго края по дешевизне фуража и провианта при урожаях (л. 68 об.).
Наиболее важной, учитывая индекс упоминания в уездных «положениях» (в одиннадцати из пятнадцати рассмотренных), была просьба сохранить традиционные права винокурения и продажи спиртных напитков. Поскольку об уровне обоснования проблемы можно судить по опубликованной «Записке» от губернии, нет необходимости на этом останавливаться. Кроме того, этот вопрос в определенной степени получил освещение в научной литературе[651],где обращалось внимание на его важность для дворянского хозяйства. Отмечу лишь, что невозможность экспортировать зерно, сохранявшаяся в течение длительного времени, и в то же время необходимость повышать прибыльность хозяйств подталкивали помещиков к занятию винокурением, которое и стало для Левобережья специфическим способом накопления капиталов. Решение этой важной проблемы зависело от политики правительства по данному вопросу и в начале XIX века было актуализировано введением«питейных откупов», от чего особенно страдало дворянство приграничных с российскими губерний.
Достаточно активно высказались уездные собрания по правовым и административным вопросам, которые почти полностью нашли отражение в коллективной «Записке». Дворянство просило утверждения Литовского статута, введения в крае управления согласно «Учреждениям в губерниях» 1775 года и Жалованной грамоте дворянству, восстановления законов «во всем их действии, силе и точности» (л. 127), судов на основе Литовского статута, прежде всего гродских. Ряд запросов касался проблем избрания и переизбрания на выборные дворянские должности, в частности судей, возможности выходить в отставку по уважительным причинам тем, кто занимает должности уездных маршалков, подкомориев, хорунжих (должности двух последних, кстати, кое-кто считал совершенно ненужными), зачета времени пребывания в должностях судебных канцеляристов в срокслужбы с повышением чинов.
На так называемые образовательные дела, которые для историков всегда были лакмусовой бумажкой культурности дворянства и его ответственности за общественные интересы, обратили внимание только роменцы, вдохновленные речью В. Г. Полетики[652],и золотоношское панство. Первые хотели видеть в крае «университет и военную школу для воспитания и обучения юношества, а также училища для воспитания женскаго пола яко Матерей», вторые — «для всей нации в Городе Лубнах учредить училище» (л. 68 об., 127 об.). В «Записке» от губернии настаивали только на основании университета в Чернигове согласно указу Екатерины II от 23 апреля 1786 года. Поскольку образовательные дела имеют такое важное значение для качественной оценки элиты края, «превращавшейся в дворянство», необходимо сделать некоторые замечания.
При характеристике культурно-образовательной ситуации в Левобережной Украине XVIII века общим местом стала констатация достаточно сильного стремления регионального сообщества к знаниям, образованию[653],что проявлялось, по мнению исследователей, в многочисленных обращениях к правительству с просьбами об открытии различных учебных заведений, в том числе университетов, в составлении образовательных проектов, в поездках на учебу в Петербург, Москву, в зарубежные университеты и академии. Вместе с тем украинские историки обычно с грустью обращают внимание на «предательскую» позицию местной элиты по отношению к «родной школе», ориентацию на образцы, предложенные российским правительством в конце XVIII века, что и привело к упадку традиционных школ, к невозможности образования для широких масс и снижению общего образовательного уровня общества. Таким образом, в результате тиражирования этих историографических стереотипов без внимания оказываются содержание и сущность культурно-духовных сдвигов, изменение образовательных ориентиров, факторы, влиявшие на этот процесс.
Общепризнано, что значительную роль в формировании духовно-культурной среды Левобережной Украины в XVIII веке играла Киево-Могилянская академия (далее — КМА), с которой, независимо от многочисленных индивидуальных вариантов, был прочно связан интеллектуальный и образовательный стандарт малороссийской элиты. Как ведущее образовательное учреждение, КМА не могла не отражать «дух эпохи» и одновременно активно участвовала в его формировании, сама будучи объектом конфликтов и борьбы за характер, ориентиры, стандарты, перспективы развития образовательного дела, культурной и художественной «моды» региона.
Позднее, с утверждением просветительского рационализма на разных ступенях общественной и духовной жизни, потребность в «модернизации» культурно-образовательной сферы встала во весь рост. В таких условиях, несмотря на все попытки реформировать образование, КМА оказалась неспособной адаптироваться к современным общественным и культурным запросам, конкурировать с системой новой правильной организации образования в Российской империи, оказалась в арьергарде духовных процессов. Комплекс причин упадка КМА вовсе не исчерпывается констатацией «русификаторской политики царизма», нежеланием правительства поддерживать образовательные проекты вукраинских землях. Еще Н. Бакай, подчеркивая приверженность малороссов к обучению, считал, что Екатерина II не из боязни не дала разрешение на открытие университета. «Военные предприятия» эпохи и другие дела заставили отложить решение образовательных проблем края в долгий ящик[654].К тому же историк показал, насколько обременительными для «дворянского» хозяйства были повинности во время войн второй половины XVIII века, что заставляло внимательно рассчитывать средства на образовательные нужды.
Как отмечала Н. А. Шип, важной причиной неспешной политики власти в деле массового открытия средних и высших учебных заведений в регионах империи во второй половине XVIII — начале XIX века была нехватка кадров преподавателей и учеников для них. Здесь необходимо было постепенно разрывать замкнутый круг: «В России не существовало средних светских учебных заведений, а следовательно, не было подготовленных студентов для высшей школы. В то же время отсутствие высших учебных заведений, где готовились бы преподаватели, в свою очередь задерживало развитие как высшей, так и средней школы»[655].Именно поэтому проекты основания университетов в Петербурге, Пскове, Чернигове, Пензе, разработанные в 1787 году Комиссией для образования народных училищ, остались нереализованными.
Кроме того, представление, будто предложения реформировать КМА, в том числе преобразовать в университет, исходившие от «прогрессивной общественности Киева и Украины», натыкались на сопротивление только со стороны «внешних» факторов, кажется явным преувеличением. Вопрос трансформации образовательной сферы занял важное место, стал серьезной внутренней проблемой собственно малороссийского образованного общества и находил в его рядах как горячих сторонников, так и решительных оппонентов. Неудовлетворенность качеством и характером киевского образования заставляла все больше ориентироваться на столичные или зарубежные учебные заведения. Вполне понятно, что с изменением культурных запросов в целом уходило время традиционной дьяковской и казацкой школы.
Не стоит забывать, что в России вопрос образовательных стандартов начал публично обсуждаться еще с середины XVIII века. В 1750‐е годы П. И. Шувалов, а в 1760‐е — И. И. Бецкий, исходя из государственных интересов, разрабатывали проекты качественного военного образования[656].В 1773 году уже была напечатана «Духовная» В. Н. Татищева, где упоминался также его «Разговор двух приятелей о пользе наук и училищ», написанный с позиций дворянина, заинтересованного в получении сыновьями хорошего образования. Наряду с морально-политическими размышлениями здесь был представлен и широкий перечень дисциплин, необходимых для обучения сына[657].По мнению исследователей, эти писания, хотя и предназначались Татищевым для собственного сына, в действительности были адресованы всему дворянству[658].Сам факт публикации татищевских произведений, созданных еще в 1730–1740‐е годы, свидетельствует об актуальности такой «программы» во второй половине века.
Основательная гуманитарная, прежде всего языковая, подготовка киево-могилянцев давала им возможность сравнительно легко вписываться в интеллектуальную среду имперских столиц, занимать переводческие и преподавательские должности в различных учреждениях и учебных заведениях, а также не только воспринимать новые столичныеориентиры, но и непосредственно влиять на формирование и изменение образовательной ситуации в России. В частности, как уже отмечалось, направление образования и воспитания в элитарных дворянских учебных заведениях во второй половине XVIII века не в последнюю очередь определялось именно образованными малороссами — Г. А. Полетикой и А. С. Сулимой. Но, будучи неплохо знаком с уровнем и особенностями образовательного дела в Российской империи, сам Полетика обучение своих детей с отечественными школами не связывал. Из переписки Григория Андреевича с двоюродным братом, известным в то время дипломатом Г. И. Полетикой, видно, что вопрос о дальнейшем, после домашнего, образовании сыновей был очень важным и тщательно обдумывался. Григорий Иванович собирал для брата сведения о различных учебных заведениях Европы[659].Очевидно, с подобными просьбами Григорий Андреевич обращался и к архиепископу могилевскому Георгию Конисскому, вместе с которым учился еще в Киево-Могилянской академии.
Интересно, что Г. А. Полетика, который сам после КМА прошел дальнейшую выучку в столице и имел довольно обширные связи в Петербурге и Москве, для обучения детей предпочел училище в Витебске и Виленский университет. Этому может быть несколько объяснений, например недовольство уровнем и системой обучения, с которыми Полетика-отец был хорошо знаком, дороговизна в столицах, желание учить детей не в каких-то конкретных центрах, а у определенных наставников и учителей. Так, в Витебск он отправлял сыновей, вероятно, специально к отцу Лашкевичу. Причем конфессиональная принадлежность учителя не имела значения — в дальнейшем, в Вильно, Василий Полетика брал частные уроки у учителя-«базилианина»[660].
Вопрос о создании в Гетманщине широкой сети школ, типографий, университета Григорий Полетика неоднократно ставил публично, а необходимость собственных учебных заведений связывал прежде всего с возможностью предоставить образование как можно большему количеству детей без затраты значительных средств, необходимых для обучения в Москве, Петербурге, за границей, что не каждому под силу. Поскольку и в начале XIX века эта проблема оставалась нерешенной, последователь отца во всем, Василий Полетика не только обращал внимание дворянства и администрации на необходимость ее решения, но и принимал активное участие в реализации различных образовательных проектов. В то же время, если Григорий Полетика потребность в собственных учебных заведениях объяснял сугубо прагматичными, материальными факторами, то ВасилийГригорьевич понимал не только образовательное, но и большое воспитательное значение именно «отечественной» школы: «…не посылайте более детей ваших учиться в те