Я ездила на лошади лучше, чем ходила пешком. В голове у меня уже вставали картины того, как Мия будет ездить тоже.
Спускались сумерки, когда я пошла провожать Тревиса на паромном причале. Мы обнялись на прощание, и я поймала себя на мысли, что хочу прижаться к его груди и никуда его не отпускать. Он пах лошадьми, сеном, свежей стружкой. Пах работой – что для меня означало стабильность.
Эти запахи пробудили во мне острый прилив ностальгии. Вот я еду в телеге, сижу на лошади рядом с дедом, подаю гвозди отцу, пока он что-то мастерит. Объятия Тревиса напомнили мне все эти моменты, принесли утешение и – каким-то образом – дали почувствовать себя дома.
Я закрыла свой складной нож и сунула в задний карман рабочих брюк. Осенний туман оседал у меня на лице, пока мы с Тревисом работали: дюжинами загружали тридцатикилограммовые снопы в измельчитель, мелко рубивший солому, которую потом смешивали с опилками, чтобы посыпать пол в стойлах.
Я стерла темно-желтую пыль со лба и сунула руку в рабочую рукавицу, зажатую под мышкой. Сделала глубокий вдох и потянула к себе следующий сноп. Перевязку на нем следовало разрезать так, чтобы узел остался на месте – тогда солома не рассыпалась, и ее проще было загружать в измельчитель. Если я разрезала перевязку неправильно, сноп распадался, и солома валилась на землю, что сильно нас задерживало.
– Ты неправильно делаешь, – в который раз заорал Тревис, когда сноп осел мне под ноги.
– Извини! – крикнула я в ответ, стараясь придать голосу тон искреннего раскаяния. Я резала сноп за снопом, целые горы соломы, которые потом превращались в еще большие горы измельченной сухой травы.