Лет 15 назад, когда я начинала учиться психологическому консультированию, в сообществе гуляла такая популярная шутка: чтобы быть трушным гештальт-терапевтом, достаточно всю сессию задавать клиенту три сакраментальных вопроса: «Что ты сейчас чувствуешь?», «Как ты это ощущаешь в своём теле?» и «Чего ты от меня хочешь?»
Шутки шутками, но нас действительно учили, что если клиент слишком долго рассказывает о чем-то третьем, а не о своих чувствах здесь и сейчас, – то это дефлексия, попытка уйти из непосредственного взаимодействия с терапевтом.
Дефлексия, говорили нам, мешает здоровому контакту и поэтому при первых признаках надо резать, не дожидаясь перитонита, то есть немедленно останавливать клиента и задавать ему три сакраментальных вопроса. При необходимости повторять, пока клиент не сбежит, то есть пока время сессии не кончится.
Считалось, если клиент не может сформулировать, что он чувствует или чего он хочет, то это просто потому что он плохо обучен и надо ему все объяснить, выдать список базовых эмоций, нарисовать цикл опыта и сразу наступит щастье – наконец-то он сможет вступать в целительный здоровый контакт, аллилуйя, все аплодируют и расходятся. (Как говорят современные коты, красивое.)
В 2011 году учеба закончилась, и на практике довольно быстро стало понятно, что нормальные люди, не обременённые четырьмя годами базового курса по гештальт-терапии, часто вообще не могут разговаривать о своих чувствах.
Раз за разом я наблюдала, как обращение взгляда на себя, а не вовне, сильно перегружало и рассеивало. Никаких чувств нет, вообще ничего нет, просто туман и безнадёга. Три сакраментальных вопроса не работают.
Почему так происходит?
Неспособность говорить прямо о себе и своих чувствах часто связана не с дефицитом знаний, а с невозможностью прочувствовать и описать (в психоаналитической традиции говорят: символизировать) тот или иной опыт. Этот опыт как будто не вмещается в психику, и она просто вырубается, как старый перегревшийся телефон.
Такое обычно происходит в случае довербальной травмы – в первые годы жизни, когда ребёнок ещё не умел говорить, не мог понять и описать, что с ним произошло. В итоге в отдельных местах (с разной степенью тотальности) психика оказывается фрагментированной, а доступ к собственным ощущениям и чувствам – замороженным.
Представьте огромный пазл, который вроде бы и собран: местами мы можем различить, что изображено на картинке, – но при этом отдельные кусочки так сильно перепутаны, что смысла толком не уловить. Тут глаз, тут рука, но между ними – речка и дерево, и не понятно, портрет это, пейзаж, батальная сцена или пикник в парке.
Можно сколько угодно спрашивать младенца, что он чувствует. В его психике просто нет ещё такой функции, которая позволила бы одновременно дифференцировать аффект, совладать с ним и транслировать наружу.
Всё, что нам доступно, – это опираться на невербальный канал связи: исследовать наш отклик на клиента, связывать наши собственные чувства с клиентской историей. Поощрять клиента разговаривать на любые темы: о чем угодно, о чем возможно, – хоть о погоде, хоть о множествах данных. Слушать его, слушать себя, пытаться собрать кусочки пазла в единое целое.
И да, наша скука, нетерпение и навязчивое желание подсунуть клиенту мимишный постер с базовыми эмоциями – это не следствие безнадежности клиентского случая, а как правило, тоже часть этого большого пазла, которую ещё только предстоит расшифровать в контексте клиентской истории.
