Из письма сестры милосердия Крестовоздвиженской общины (1855)
С 10-го на 11-е число марта (1855 г.) у нас была сильная пальба. В ночь принесли 45 раненых. Сестра Г., мать Серафима и ещё три сестры были на дежурстве с полуночи до одиннадцати часов утра; они помогали докторам и были облиты кровью от многих и трудных ампутаций.
Генерал-штаб-доктор сам приходил меня благодарить за сестер, удивляясь их усердию. На 12-е число, я сама, мать Серафима и еще три сестры ходили на дежурство; с двух часов ночи нас позвали: было принесено 25 человек раненых.
Я не могу описать этой ужасной картины, этого раздирающего сердце стона и крика. Вся операционная комната была уложена этими страдальцами; весь пол был залит кровью, и мы стояли в крови...
У кого ноги нет, кто без руки, у иного голова раздроблена, но он еще жив и просит помощи; у одного лицо было сорвано ядром, и он жил несколько часов. Мы были так заняты и увлечены, что не обращали внимания на сильную бомбардировку, от которой все здания дрожали. Несколько бомб разорвалось над нашими бараками; но, по милости Божией, никого не ранило. Хирург Райский неутомимо работает с прочими медиками.
Эти четыре дня, с 10-го числа, сестры без сна и отдыха были при операциях. Обязанность сестер поить раненых чаем, как скоро их принесут, ставить рожки, помогать при операциях; одним словом, теперь без сестер ни одна операция не может обойтись, и все доктора имеют к ним большое уважение.
12-го марта нам разом было прислано 400 раненых и более чем наполовину очень трудных; у нас не было мест, и их всех положили в палатки. Вот была суета! Мы все бегали, доктора все были заняты своими палатами; один почтеннейший старичок наш, Гатунин, с сестрами с трех часов после обеда до одиннадцати часов ночи перевязывал и помогал больным.
Тут сестры трудились с самоотвержением, перевязывая раны защитников Севастополя. Того же дня к вечеру ещё привели 200 человек, и мы ночью поили их чаем; надо было видеть эту суету, все на ногах! Так прошло несколько дней. Наконец пришли подводы, и несколько сот раненых было отправлено, в палатках все еще есть раненые, но не очень трудные.
В числе этих раненых есть двадцать два француза и три англичанина. Некоторые из них очень тяжелораненые, трое уже умерли. Один получил четырнадцать ран штыком, лицо его проколото таким образом, что язык отрезан, и этот страдалец жив, он ничего не может есть, кроме крепкого бульона; его поят с трудом.
Когда мы навещаем его, он начинает говорить, но никто не понимает его едва слышного мычанья. Пленные в восторге от того, как их русские содержат, и уже несколько писем писали в свой лагерь, говоря, что за ними ухаживают добрые сестры милосердия и что они считают себя счастливыми. Я им предложила на выбор чай и бульон с белым хлебом, они предпочли бульон и чрезвычайно этим довольны. Даю им также табак и бумажки для папирос: беспредельно благодарят, и когда входим в палатку, каждый нас приветствует. О своих не говорю, - они нас величают всевозможными именами.
В палате больных греков недавно умер греческий офицер от тифуса; больно было видеть его страдания. Однажды я провела много часов у его кровати; у него много детей, и он мне поручил просить их начальника, князя Мурузи, о своем семействе.
Ему очень не хотелось умирать; но приобщившись Св. Тайн, он был совершенно покоен и все спрашивал у меня, скоро ли он умрет. Этот офицер немолодых лет, прекрасно говорил по-французски и, видно был очень хорошо образован; как ни старались ему помочь, но не могли. Я еще не имела случая видеть его начальника и не могла передать последние слова этого страдальца.
Еще y нас был пленный раненный французский офицер, капитан де Креси (с 10 на 11-е число марта) ужасные раны имел: нога была раздроблена, руку отрезали, в грудь штыком ранен, голова разрублена сабельными ударами и вдобавок, избит прикладами.
Он жил шесть дней и надо было удивляться как он боролся со смертью: чрезвычайно был силен и здорового сложения. Он был положен в отдельной комнате и за ним надсматривала мать Серафима: все было исполнено по приказаниям докторов, и как было жаль, когда сказали доктора что ему остается немного жить.
В последнее утро, я пришла к нему, за час до его смерти, он протянул руку ко мне, спросил как мое здоровье и заметил, что я бледна. Едва я могла отвечать и скоро ушла от него. Мать Серафима была до его кончины; сегодня его похоронили, сделали черный гроб и я, с двумя сестрами и матерью Серафимой, провели на кладбище.
Какое-то чувство грустного было на душе при виде этого осиротелого гроба! И там, я вспомнила как он диктовал письма одному французскому офицеру, к своей жене, матери и сестре. Невольные слезы катились из глаз: я оставалась пока совсем зарыли могилу.
Отослала его Крест Почетного легиона и еще несколько брелок, которые он сохранил.
Свидетельство
5-го легкого полка зуавов капитан де Кресси, взятый в плен под Севастополем, во время вылазки в ночь с 10 (22) на 11 (23) марта текущего года (1855), скончался 17-го числа того же месяца от ран полученных им и тело его предано земле на Севастопольском кладбище, в чем и удостоверяю подписью моею и приложением печати Канцелярии военного министерства. С.Петербург, 4 (16) июня 1855 года.
Подписал Военный Министр генерал-адъютант князь Долгоруков (В.А.).
Документ о смерти Г. Кресси передан вчерашний день в Министерство иностранных дел, с надписью "весьма нужное", для засвидетельствования в Баварском посольстве.
Действ. стат. советник Устрялов, 16 июня 1855 г.
По отзыву генерал-адъютанта князя Горчакова, крест почетного Легиона, брелоки и письма, оставшиеся после смерти французского военнопленного 5-го Легкого полка Зуавов де Кресси (де Crecy) тогда же были переданы чрез парламентера во французскую армию; следовательно можно надеяться, что все вышесказанное дошло по принадлежности.
князь Михаил Горчаков, 6 мая 1855 г.