Эта весна, когда Володя заканчивал седьмой класс, была в его жизни решающей. Пройдут годы. Много весен ждет впереди. Жизнь едва начинается. Но тот перелом, когда подросток перестает быть ребенком, близится юность, неудержимо и буйно растут душевные силы, все жизненные впечатления оставляют в уме и сердце разительный след и человек начинает смотреть на мир новым, оценивающим взором, — такой перелом, определяющий характер, произошел в Володиной жизни именно этой весной. Ничего не изменилось, и все стало новым.
Впрочем, Володе казалось — жизнь повернулась с той поры, когда он задумал стать музыкантом. Окончательно он это решил в тот вечер, когда при нем происходил разговор отца с Екатериной Михайловной. Екатерина Михайловна тоже никогда не была изобретателем, однако отец ее поддержал. Почему он не поддержит Володю?
Пока Володю поддерживала одна Ольга. Это тоже много значило. В вопросах музыки Ольга была авторитетом и не уставала Володе внушать: «Добьешься, добьешься!»
— И вообще, Володя, — говорила Ольга, — это просто судьба, что все так получилось. Не будь того концерта, кто догадался бы, что у тебя есть способности? Так и заглохли бы.
Но, если Володя и впрямь стоял на пороге судьбы, она все же не давалась в руки без боя.
— Поработаем лето, потом Наталья Дмитриевна тебя проверит, и ты поступишь на подготовительный курс в музыкальное училище, — сказала Ольга. — Но не надейся, что Наталья Дмитриевна примет тебя по знакомству со скидкой. Уж поверь мне. А потом… у тебя должно быть самолюбие, Володя!
Она так хотела сделать из него музыканта! Все ее тщеславие сосредоточилось на этом желании. И Володя из сил выбивался, чтобы не подвести Ольгу, которая собиралась щегольнуть им перед Натальей Дмитриевной и всем музыкальным училищем.
Что до самолюбия — Володе не приходилось занимать его у других. Самолюбие вначале и было той главной силой, которая заставляла его часами сидеть за учебниками. Он похудел, стал быстрее в движениях и вместе с тем веселей и смелей.
Андрей Андреевич теперь часто замечал в темных глазах мальчика выражение упрямства и твердости. Может быть, Володя был даже слишком упрям.
Не из-за этого ли между ним и его другом Женькой Горюновым происходили постоянные стычки?
Женька был поглощен идеей поступления в речное училище. Он занят был тем, что осваивал греблю. Ничто больше его не интересовало.
— Что мне экзамены! Все равно в училище придется снова держать!
Прямо из школы он ежедневно отправлялся на Волгу. Сегодня Володя незаметно дошел с ним до реки. Уехать бы на целый день в лодке, пристать где-нибудь к берегу и сидеть на горячем песке!
— А тебе что заботиться об уроках, если хочешь стать музыкантом? Зачем тебе география, химия, алгебра? — говорил Горюнов. — Музыканту нужен талант.
— Ты думаешь, воля сама разовьется?
— Я волю на чем-нибудь интересном постараюсь развить…
Володька, побежали со съезда!
Длинный, мощенный булыжниками съезд полого вел к Волге. Внизу, у берега, над съездом перекинулась полукруглая арка. Под аркой виден сверкающий синью край Волги.
Громыхали по булыжнику подбитые железом колеса телег у парома выстроилась длинная очередь подвод и машин, ржали лошади — здесь, у главного съезда, ведущего к пристани, берег полон движения, шума.
Волга сегодня была рябой от беляков. Крутые волны колыхались по всему простору реки, завиваясь и пенясь на гребнях, и монотонно ударяли о берег.
У берега, привязанный цепью к барже, болтался маленький зеленый катерок «Воробей». Он зарывался носом в волну, брызги сверкали на солнце, фонтаном летели на палубу.
Волга шумела. Седые гребни завивались все круче, ветер свежел. В этом синем неспокойном просторе было что-то непреодолимо притягивающее.
— Рискнешь? — спросил Женька с блестящими озорством и отвагой глазами.
Володя швырнул сумку с книгами на песок, сдернул с головы кепку, подвернул до колен брюки и отрывисто сказал Женьке:
— Идти так идти!
— Как? Решился?
Женька тоже бросил на песок сумку и подвернул брюки. Они разулись, перекинули через плечо ботинки и книги и пошли к лодке. Песок был сырой и холодный, глаза слезились от ветра.
— Когда я уйду из школы, — говорил по дороге Женя, — советую тебе подружиться с Колей Зориным. Садись с ним за одну парту. Зорин — верный человек. Жаль только, не любит разговаривать. Разговаривать ты можешь с Русановым.
— Мы с тобой никогда и видеться не будем? — спросил Володя.
— Будем. По праздникам.
Пока Женька ходил за веслами, Володя стоял у лодки. Ноги окатывала ледяная вода. Жалко расставаться с Горюновым! Но неужели, неужели пройдет это лето и начнется…
Вдруг Володю охватило то беспокойство, которое все эти дни понуждало его жить строго рассчитанной жизнью. Вот опять не устоял перед соблазном. Как хочется покататься на лодке! Володя жадно вглядывался в посеребренную белыми каемками водную даль. Ого! Пошвыряют их волны!
Дух захватывает — такая охота поехать.
А все-таки он не поедет.
«Возьму и устою. Испытаю себя. Все время буду испытывать. Или поехать? Нет!»
Володя сел на песок, вытер носками мокрые ноги, обулся, туже подтянул ремень и пошел встретить Женьку.
— Володя! — издали кричал Женька, волоча весла. — Поедем на отмель! Разведем костер, хлеб будем жарить. У меня хлеб припасен, картошки вот только захватить не догадался… Ты чего? — остановился он, заметив странный взгляд Володи раньше, чем его обутые ноги.
— Не поеду.
— Струсил? — крикнул Женя, выпустив из рук весла и с силой швырнув кепку о землю. — Волны испугался! Сухопутная крыса! Музыкант! До-ре-ми! А я-то рассчитывал… На кого понадеялся? Ну, не ждал. От кого другого, а от тебя…
— Не ругайся. Все равно не поеду, — хмурясь, ответил Володя.
— Знаю. Про уроки, должно быть, вспомнил, зубрила! Отчаливай! Без тебя обойдемся.
Женька от разочарования чуть не заплакал. Все пропало. Он знал, что один не рискнет выехать в бурную Волгу.
— Товарищ! Вот так товарищ! — приговаривал он, поднимая кепку и отряхивая с нее песок.
Володя молчал. Женя стал обуваться.
— Надеюсь, у нас в «речном» посмелее ребята найдутся. Подберу себе самого храброго. Плевать мне на трусов!
— Не сбивай. Меня никто не собьет, — твердо ответил Володя. — Что задумал, то сделаю.
— Мухи у вас там подохнут от скуки, в вашем музыкальном училище! — зло засмеялся Женя. — Там у вас не найдешь ни одного порядочного парня. Будешь один хороводиться с девчонками. Зубрила!
Он так и лез в драку. Володе стоило больших усилий сдержаться и не дать ему тумака.
Впрочем, скоро Женька остыл. Он не прочь был, пожалуй, и помириться с Володей. Все равно катанье провалилось. Но опять эти весла! Пока Женя оттащил их на место и вернулся к лодке, Володя ушел.
Володя возвращался домой в том приподнятом состоянии духа, какое бывает у человека, когда он знает, что победил в себе слабость. Дело, конечно, не в уроках: уроки успелись бы. Просто ему нравилось проверять волю.
— Бабушка, есть! — на весь дом крикнул Володя.
Теперь они с бабушкой всё вдвоем да вдвоем. Отец приходит домой только ночевать. А бабушка последнее время перестала ездить в гости. Она часто сидит у окна, ничего не делая, положив на колени сухие, жилистые руки, и иногда вдруг заснет, свесив голову набок. Она не любит, чтобы замечали эти минутные сны, которые внезапно настигают ее среди бела дня, и, проснувшись, виновато оглядывается: не заметил ли кто?
— Бабушка! Бабуся! — Володя обнял бабушку, и сердце тронула неясная грусть — какая она маленькая, худенькая!
Она становится все меньше и меньше. Да нет, это он поднялся, перерос ее на две головы. Когда они вдвоем, Володя, как в детстве, не стесняясь, целует ее в морщинистые щеки.
— Бабуся! Печеное яблоко!
Нет, ничего не изменилось. Володя помнит — и раньше, ласкаясь, называл ее печеным яблоком. Она всегда была морщинистой, ходила частыми шажками и тихонько смеялась, — он ее другой никогда и не знал.
— Ласков ты, Володюшка! Много грехов с тебя за ласковость скинется.
— Бабушка, кто мне грехи скидывать будет?
— Да хоть бы я! Хотела пожурить, что опоздал к обеду, а, пожалуй, прощу.
Пока он умывался, она подала на стол обед и села у плиты.
— О чем ты все думаешь, бабушка?
— О старости своей.
— Интерес большой думать о старости! Ты не старая, бабушка. Ты всю жизнь такая!
— Потешник ты, Володюшка! Ан нет, было время — была не такой. В молодые годы люди заглядывались. Сама-то я о своей красоте не догадывалась, а люди замечали. Дед твой, Федор Потапов, птахой меня называл. Певуньей и вправду была я. Все-то пою. С чего пою, сама не знаю. С молодости, видно. Теперь бы, по жизни, и петь, да годы не дают.
Бабушка рассказывала свою жизнь, словно длинную сказку.
— Сказывать, что ли?
— Давай, бабушка, давай говори.
— Не знаю, угожу ли нынче тебе. Невеселое вспомнилось… Слушай. Ну вот. Поженились мы с твоим дедом и зажили. После свадьбы нас в фабричную казарму вселили, угол дали у порога в артельной каморке. Возле окна жила семья из шести душ — муж, жена да четверо ребятишек; мы от них занавеской отгорожены. Я свой угол прибрала, украсила: набила к стене над кроватью картинок, стол прикрыла скатеркой, наломала осеннего клену, поставила в крынку — всю зиму он у нас красным пожаром горел.
В других семьях муж с нужды да с вина на второй месяц после свадьбы жену «учить» возьмется, а меня Федор не то что пальцем — словом ни разу не обидел.
Только, видно, счастье с несчастьем двор о двор живут.
В сновальной у Федора мастер был зверь. Раз твой дед дерзко с ним поговорил, и привязалась с той поры к нам беда.
Пошли угрозы да штрафы. Мастер в цеху так коршуном вокруг Феди и вьется, клюет и клюет ни за что. Вижу, стал мой Федор задумываться.
Дожидаемся пасхи. В те времена был обычай: на пасху отпускали рабочих гулять. Гуляйте всю святую Христову неделю, да только за свой счет. Иные многосемейные воем выли, идучи в этот «отпуск». Мы — ладно, вдвоем. Как-нибудь перетерпим. Боимся одного: не вызвали бы Федю в контору. В контору пригласят — получай вместе с отпуском паспорт. Паспорт на руки выдан — иди, батюшка, на все четыре стороны. Отработал. Кабы Федю уволили, и мне с фабрики прочь. Жена в мужнин паспорт записана. Его долой, и ее долой.
Нет, однако, не уволили Федю. Таким работникам, каков твой дед, Володюшка, был, по нынешним временам Героев дают…
Оставили, значит. Мастер хвалится: «Моей милостью держишься, Федька!»
Федор только зубами скрипнул. С того времени вовсе стал он задумчив. Вечерами начал куда-то похаживать. Мне и невдомек, что Федор занялся политикой.
Ничего я не понимала в ту пору. Федор из дому — я в слезы. Рушится, думаю, жизнь. Ну вот. Прошел год после свадьбы. Взбрело мне в голову к годовщине какой-никакой подарок Феде подарить. А из получки и копейки не выкроишь.
Дай-ка, думаю, наберу земляники да на губернаторскую кухню снесу. А почему про губернатора вспомнила? В поварах у него жил наш деревенский земляк, Елисей Захарыч. Губернаторы менялись — Елисей Захарыч бессменно при кухне состоял главным поваром.
В воскресенье встала затемно, никто и не слыхал, как вышла из дому. Почти что все восемь километров пробежала бегом. Солнце едва поднялось, как я в первый перелесок вступила. Утро стояло ясное, тихое. Иду лесом, во весь голос песню пою, а у самой слезы ручьем. Дала себе волю — выплакалась. Легче стало. А как попала на поляну, что вся закраснелась от ягоды, печаль словно рукой сняло. Опустилась на поляну, да так и не разогнулась, пока полную корзину не собрала. И какое веселье собирать спелую ягоду для чужого стола? Молодость, видно, веселила. Над головой березы шумят, птицы щебечут. Глянула назад: словно нетронутая поляна лежит, снова красная, только поперек неширокий след протянулся. Села я отдохнуть, обхватила колени руками. И неохота домой, в угол свой у порога, идти.
Люди, люди! Жизнь ваша неласковая!
…Вернулась в город к шести часам утра, да прямо и махнула к губернаторскому дому.
В ту пору на Волжскую набережную, где стоял губернаторский дом, простой народ не пускали. Я думала спозаранок незамеченной пробежать, ан из полосатой будки городовой вылез:
«Стой, девка! Назад!»
«Дяденька, позвольте. По заказу губернатору ягоды несу».
Городовой отвернул в корзинке лопух — ягоды, верно.
«Ступай».
Бабушка весело засмеялась:
— Озорна я, Володюшка, в молодые годы была! Бьют меня напасти, а я раз от разу озорней да смелей. Так и в тот день задумала до губернатора добраться — добралась! Допустили сначала к Елисею Захарычу, в кухню. Я о земляке знала, а сроду не видывала.
Колпачок на нем белый, белый балахончик, щеки красные, толстые. Я ему в пояс:
«Барин, не откажись ягодки покушать!»
За «самого» приняла. «Барином» земляка и купила.
Елисей Захарыч высыпал ягоды в тарелку.
«Идем! Глянешь хоть издали на губернатора, дура! Память останется».
Подивилась я тому, что повар повел меня не в палаты, а снова на набережную.
«Где ж он тут живет, дяденька Елисей Захарыч?»
«Первое дело — про губернатора положено говорить не „он“, а „их превосходительство“. Второе — их превосходительство имеют привычку по утрам на Волге рыбку удить. Понимай, темная голова!»
Ну, спустились с высокой набережной по лестнице к воде. У берега на тихой воде стоит плот, на плоту — креслице, а в креслице — и сам губернатор. По виду «их превосходительство» ничем и не отличался от повара — тоже в белый балахончик одет, только вместо колпака голова покрыта платочком, перевязанным на уголках в узелки.
Елисей Захарыч пробрался по мосткам на плот, мне рукой машет. Видно, губернатор кликнуть велел.
Я перебежала мостки.
Губернатор смеется:
«Здравствуй, красотка!»
«Здравствуйте, их превосходительство!»
Губернатор принялся хохотать, и я, глядя на него, посмеялась в ладонь.
«„Ваше превосходительство“ надо говорить, — пристрожил Елисей Захарыч. — Темнота! Что с нее взять!»
Я смеюсь про себя: «Сам запутался, старый! То велел „их“ называть, а теперь учишь: „ваше“!»
Но перечить не стала, поглядываю украдкой на губернатора, пока он ложечкой кушает землянику с тарелки. А он видный, красивый старик: бородища черная и глаза, как уголья, черные.
Вдруг зазвенел колокольчик — динь-дилинь!
«Клюнуло!» — крикнул губернатор, сунул повару тарелку и ложку и к удочке побежал. Гляжу — с плота в воду закинуты удочки. На каждой привязан колокольчик. Рыба клюнет — колокольчик звенит.
Губернатор вскинул леску вверх: на солнце серебром блеснула чешуя. Окунек, длиною с ладонь, шлепнулся и забился на бревнах. А тут новый колокольчик звенит — еще окунек. И на третью удочку клюнуло.
«Удачу ты мне, красавица, принесла, — сказал губернатор. — Все утро попусту просидел, а сейчас гляди-ка — пошло!»
И верно, пока я на плоту постояла, он десять окуней выудил и из-за каждого с радости ногами потопал.
«Иди ко мне, красавица, в прислуги!» — говорит вдруг губернатор да так зорко поглядывает.
«Кланяйся, дура, в ноги! Благодари! Счастье с неба свалилось!» — словно с перепугу, закричал Елисей Захарыч, а сам весь дрожит — зависть, что ли, на чужую долю ознобом его затрясла?
Ну, я, конечно, с отказом:
«Я, барин, с малолетства на фабрике работаю, да к тому же и замужем».
«Как так замужем? — удивился губернатор. — Ах, синеглазая! Ах, шалунья! Уж и замуж, быстрая, выскочить успела?»
Елисей Захарыч вздыхает:
«Темнота!»
Тут колокольчик снова — динь-дилинь!
Губернатор приказал:
«Расплатись с ней, Захарыч! Пусть идет».
А сам к удочке.
Елисей Захарыч дал мне двугривенный, на прощанье еще темнотой попрекнул.
Полетела я домой, как на крыльях…
— Бабушка! Я о таких губернаторах никогда не слыхал! — сказал удивленно Володя. — Бабушка! Твой губернатор… ты, должно быть, была просто отсталая… Бросила бы ты этот двугривенный! Эх, вы! Оба вы с дедом…
— А ты слушай, — сурово откликнулась бабушка. — Так же и Федор встретил меня. «Отсталая, — говорит. — Знаешь ли, от кого подачку приняла?» И пошел, и пошел мне рассказывать про хозяев да царских чиновников. Я слушаю Федину правду, а в глазах губернатор — приветливый да смешливый, колокольчики его перезванивают. Неужели, думаю, и он такой же царский чиновник?..
— Бабушка! — нетерпеливо прервал Володя. — Он вас угнетал? Как он вас угнетал?
— Ты, Володюшка, об угнетателях в книжках читаешь, а я на своей жизни их испытала. Полгода прошло, — продолжала она. — Раз вернулся Федор с фабрики и, чем бы обед спросить, манит меня из каморки на волю. Стыдился на людях душевно со мной разговаривать. Я шубейку на плечи накинула — ив дверь. Осень была. Стужа на улице. Мы с Федором за казармы зашли, а там березнячок молодой. Листья морозом побило, стоят березки на ветру сиротинками.
«Ну, Луша, — говорит мне Федор, — кончилось терпенье рабочих. Начинаем забастовку. Если со мной что случится, духом не падай».
Постояли мы с ним в березняке. А над лесом вороны взад-вперед тучей кружат — неба не видно. Черно от ворон.
Наутро началась забастовка. Пошли рабочие к губернатору предъявлять свои законные требования. А он, Володюшка, отдал приказ встретить рабочих… Возле Волги, в том самом проулке, каким, Володюшка, я с земляникой за двугривенным к нему бегала, выставил губернатор роту солдат. Сам в бинокль наблюдал, как рабочих расстреливали…