Урок благополучно подходил к концу. Но вот прозвенел звонок, и, как обыкновенно, ребята повскакали с парт раньше, чем Петр Леонидович успел сказать: «Разрешаю выйти из класса».
Он торопливо складывал в портфель свои записки и книги, а вокруг уже стоял тот беспорядочный гам, который не очень-то приличен в присутствии учителя.
«Убраться отсюда поскорее!» — подумал Петр Леонидович, опасаясь, как бы еще что-нибудь не ранило его самолюбия, и стремительно направился к двери.
Тишина, внезапно возникшая за его спиной, смутила Петра Леонидовича больше, чем шум. Он не мог удержаться и обернулся.
— Это что? — крикнул он, отшатнувшись в сторону.
Толя Русанов шел за ним на руках, вскинув вверх гибкое, как у обезьянки, тело и болтая ногами в воздухе.
— Это что?!
Класс грохнул от хохота.
Когда эти сорванцы выкидывали свои номера, Петр Леонидович не умел, как другие учителя, находить подходящие к случаю слова. Он повторял один и тот же ничего не говорящий вопрос, а их еще пуще разбирал смех.
Петр Леонидович выбежал из класса.
День снова испорчен. И завтра и послезавтра, всегда, даже в праздники, Петра Леонидовича не оставляет воспоминание о столкновениях с классом. Из-за чего, как подумаешь, человек может чувствовать себя несчастным? Из-за того, что какие-то глупые мальчишки хохочут ему в лицо.
Не ожидал Петр Леонидович, когда заканчивал университет с дипломом отличника, что так нескладно повернется его жизнь, не ожидал никак!
Когда-то, сразу после вуза начав преподавание в школе, он и то чувствовал себя веселее и спокойнее. Война. Мобилизация. Прошло десять лет, и вот снова школа…
Петр Леонидович так крепко задумался, что не заметил Андрея Андреевича, идущего ему навстречу.
— Куда спешите? — спросил Андрей Андреевич, смеясь рассеянности математика.
— Не куда, а откуда! — крикнул Петр Леонидович.
Он не собирался утаивать от классного руководителя свои конфликты с его седьмым «боевым». Нигде, ни в одном классе, Петру Леонидовичу не приходилось так лихо! Он полетел дальше, обещав Андрею Андреевичу когда-нибудь высказать все, что накипело, на сердце. Некоторое время Андрей Андреевич смотрел ему вслед.
— А великолепнейший математик! Клад! — произнес он негромко и покачал головой.
В классе ёго прихода не ждали. Веселая компания, все еще обсуждавшая развлечение, каким закончился день, при виде классного руководителя как по команде умолкла. Андрей Андреевич тоже молчал. Толя Русанов глядел, глядел на его неулыбающееся, непривычно хмурое лицо, да вдруг и сказал:
— А в правилах поведения не написано, что после уроков запрещается ходить на руках.
Теперь Андрей Андреевич приблизительно представлял, что у них произошло. Он продолжал молчать.
— Если бы Петр Леонидович случайно не оглянулся, никогда и не узнал бы, что я его провожал вниз головой, — выкладывал Толя, которому душу мутило это молчание. — А вы хороши! Загоготали, как гуси! Из-за вас и скандал получился, — принялся бранить он ребят.
— Ну уж не сваливай! Ты виноват! Ты! — закричали ребята.
Дима Шилов, староста класса, понял, что пора в это дело вмешаться.
— Русанов, иди у Петра Леонидовича прощения просить, — сказал он. — Подвел всех! Иди!
— Я подвел? — изумился Русанов.
— А кто же?
— Это вы меня подвели! Из-за вашего смеха сыр-бор загорелся…
В самый разгар спора Андрей Андреевич повернулся и, не сказав ни слова, ушел. Спор прекратился.
— Дождались! — сердито сказал староста класса Дима Шилов.
Он был нерешительный человек и не знал, как теперь быть. Невольно он поискал глазами Юрия Брагина. Юрий Брагин, небрежно сунув руки в карманы, стоял в стороне и, выжидая, чем кончится вся эта история, улыбался так язвительно, что всякий другой староста на месте Димы Шилова ни за что не обратился бы за помощью к такому насмешнику. Но Дима Шилов, напротив, взмолился:
— Давай выручай, брат.
Юрий вытащил руки из карманов, шагнул к Толе Русанову, схватил за плечо и тряхнул:
— Пойдешь извиняться?
— Ты чего? Пусти! Ну пусти… — бормотал Толя, стараясь вырваться.
— Пожалуй, пойду-ка я сам, — решил Юрий, отпуская Русанова. — Нахулиганите — ив кусты! А из беды вытаскивать — Брагин. Подождите меня здесь. Да тихо, смотрите!
Наскоро пробрав ребят, Юрий побежал искать Петра Леонидовича. Такая уж должность комсорга — улаживать неприятности.
Впрочем, Юрий был рад, что ребята снова ему подчиняются. Вот, не к Новикову обратились за помощью!
Андрей Андреевич, оставив семиклассников, направился в кабинет директора. «Твой корабль, капитан, сидит на мели. А пора кораблю тронуться в плавание», — подумал он и вошел в кабинет.
Сегодня директор пригласил учителей седьмых классов на совещание. Когда Андрей Андреевич вошел, учителя уже собрались.
Математик, полузакрыв глаза, отдыхал в кресле. Андрей Андреевич сел рядом с ним. Он видел — длинные бледные пальцы Петра Леонидовича беспокойно задвигались: постучали по коленке, погладили ручку кресла.
— Голубчик, Петр Леонидович! Ребята чувствуют себя виноватыми перед вами, — сказал Андрей Андреевич.
Математик дернул плечами и ничего не ответил.
Директор объявил заседание открытым. Речь шла о весенних экзаменах.
— Товарищи, мы заканчиваем пятый послевоенный учебный год, — сказал директор и, подняв на лоб роговые очки, сделал короткую паузу.
Директор знал силу своего коллектива, но знал и все его слабости. Вон добродушная Гликерия Павловна мирно греет на солнышке спину. Подосадовав на то, что не успеет вовремя приготовить ужин своему Ивану Арсеньевичу, с удовольствием сидит на собрании, надеясь чему-нибудь здесь поучиться.
Петр Леонидович, насупив брови, скучно разглядывает узоры ковра под ногами. У Ирины Федоровны, напротив, чуть испуганное ожидание во взгляде. Директор решил поговорить обо всем. И о том, что учителю со старым багажом век не прожить. Надо в гору шагать, Гликерия Павловна! Географичка обиженно подожмет румяные губки, проворчит что-нибудь вроде «как знаем, так и шагаем», потом грустно кивнет головой и согласится.
Или вот Петр Леонидович…
Умный учитель, а с классом разлад. Класс виновен, но, должно быть, и учитель не ищет путей. А Ирине Федоровне надо сказать, что одними красивыми лекциями грамоте учеников не научишь.
Когда очередь дошла до седьмого «Б», Андрей Андреевич услышал вопрос, которого ждал:
— Кажется, в классе движения пока не заметно?
— Пока мало заметно, — ответил Андрей Андреевич.
— А пора бы сдвинуться с места, — повторил директор почти те же слова, которые совсем недавно Андрей Андреевич сказал себе сам.
Едва речь зашла о седьмом «Б», математик резко выпрямился в кресле.
— В этом легкомысленном и неприятнейшем классе… — начал он тонким от раздражения голосом.
— Седьмой «Б» неприятен! — всплеснув руками, воскликнула Гликерия Павловна. — Чем он вам не пришелся по сердцу? Седьмой «Б»… Ну и ну!
— Если в классе ходят на головах…
— Да ведь дети! Ребятишки еще! — укоризненно прервала Гликерия Павловна. — Андрей Андреевич, что вы молчите? Плох ли ваш класс?
— Плох, Гликерия Павловна.
— Ну и ну! Да чем, объясните!
— Класс плох тем, Гликерия Павловна, что недостаточно хорош, — ответил Андрей Андреевич.
— Самокритика! — понимающе кивнула Гликерия Павловна и обмахнула кружевным платочком разгоревшиеся щеки.
— Позвольте, товарищи, и критикой заняться, — желчно заговорил Петр Леонидович. — Вы, Андрей Андреевич, мастер. Вы два месяца в классе. Мы надеялись — с вашим приходом дела сразу повернутся по-новому. Однако где перелом, я вас спрашиваю? Нет перелома! Ваш класс требует крутых и решительных мер. Где эти меры? Андрей Андреевич, извините меня, вы либерал — ваш класс скоро на головы встанет… Извините, я высказался и хотел бы услышать ответ.
— Крутых мер не знаю, в мгновенные переломы не верю, — ответил Андрей Андреевич.
Петр Леонидович откинулся в кресле, лицо его приняло безразлично-скучное выражение.
«Чего от вас ждать, в таком случае?» — говорило это погасшее лицо.
— Твое предложение, Андрей Андреевич? — обратился директор к старому другу.
Они тридцать лет проработали вместе в школе. Кто-кто, а уж директор знал, что от Андрея Андреевича есть чего ждать.
— Я не всё сразу увидел в классе, — ответил Андрей Андреевич. — Теперь кое-что в нем разглядел. В классе много хороших ребят. Все в разброде. Каждый сам по себе. Пора организовать актив. Класс пойдет за активом. Единственный путь для всех классов и школ, но… требует времени.
— Зачем вам создавать новый актив, когда он у вас уже есть? — брюзгливо возразил математик. — Юрий Брагин! Чем не актив?
— Один — не актив. Один в поле не воин, да и воин, пожалуй, не тот.
Петр Леонидович решил больше не вмешиваться. Разговоры и разговоры! Довольно он их наслушался!
Он так и промолчал бы до конца собрания, если бы внимание его не привлек молодой и немного застенчивый голос:
— Позвольте мне внести предложение.
Петр Леонидович поднял глаза. Говорила председательница родительского комитета Анастасия Вадимовна Марфина.
— Школе трудно воспитывать детей без поддержки родителей. А родители плохо помогают. Отчего? Одним некогда. Другие сами не умеют и не знают, что такое воспитывать. Иные даже портят и калечат детей. У меня давно в голове одна мысль, я думаю… — Анастасия Вадимовна замешкалась, боясь, не показалась бы учителям ее мысль неосуществимой фантазией, но взглянула на Андрея Андреевича, тот внимательно и с участием слушал. — Вот что я думаю: организовать при школе университет для родителей. Не возражайте, пожалуйста, Петр Леонидович, погодите спорить! Может быть, слишком громкое название — университет! Но ведь дело не в названии, а в сути. Вы, учителя наших ребят, и в родительском университете будете нашими лекторами. А может быть, и мы вам поможем, Петр Леонидович?
Он не сразу нашелся. Какая дерзость! В чем собирается ему помогать эта председательница родительского комитета, которая, наверное, не помнит, как решить уравнение с двумя неизвестными?
«Уж не смеется ли она надо мной?» — подозрительно подумал Петр Леонидович.
Нет, она смотрела на него серьезно.
— Не сердитесь, Петр Леонидович… Вот, вы сразу уже и рассердились.
— Откуда вы взяли? — смутился Петр Леонидович. Действительно, он слишком часто стал сердиться. Надо следить за собой. — Пожалуйста, организуйте свой университет, — безразлично произнес он, пожимая плечами.
— А вы не отмахивайтесь. Если мы вам не сумеем помочь, вы нам нужны.
— Молодец, Настя! — рассмеялся Андрей Андреевич. — Вот это — по-суворовски. Удивить — победить.