В этот день Павел Афанасьевич ушел из дому ранним утром.
Ночью тополи распустили клейкие листья, ветер разнес по городу горьковатый, нежный запах.
Город едва просыпался, освеженный за ночь дыханием Волги.
Начинается город от Туговой горы. Там когда-то русские люди впервые встали против татарского ига. Ветер качает над горой светло-зеленую дымку весенней листвы.
На другом конце города — его молодость: заводы.
Павел Афанасьевич любил ранние утра, когда только что спросонок звякнет первый трамвай, и снова улицы пусты и тихи, и особенно явственны величавость и прелесть, простор и уют родного города.
К заводу ведет прямая улица. В домах кое-где уже начинается день. Вот в раскрытом окне парусом надулась занавеска, на белом полотне скачет пятнами солнце. Далеко где-то прогудел пароход, оставил на сердце раздумье.
…Все эти дни и недели, после того как завод принял решение изготовлять изобретенный им механизм, Павел Афанасьевич жил и радостной и мучительной жизнью. Он торопил изготовление механической скалки, проверяя каждую деталь, во все вмешиваясь, все контролируя, и в то же время боялся дня, когда слесарное отделение смонтирует первый опытный образец и сборочный цех приступит к его испытанию. Никто не подозревал, как Павел Афанасьевич боялся этого дня. Вдруг практика снова опрокинет расчеты, которые все-таки до сих пор живут только в идее? Еще три-четыре дня — и конструкция Павла Афанасьевича будет готова. Неужели его снова собьет с ног неудача?
На заводе всё настойчивее говорили об изобретении Новикова. Павел Афанасьевич знал, что в сборочном цехе продолжаются споры. Образовались две партии: путягинская, настороженно выжидавшая, и группа Пети Брунова — эта решительно поддерживала Павла Афанасьевича.
Споры и борьба, неожиданно для Павла Афанасьевича завязавшиеся вокруг самого замысла механической скалки, пугали его и радовали. То он чувствовал себя спокойным и сильным, то уныние охватывало его, и тогда Павел Афанасьевич сторонился людей и угрюмо курил едкий табак. Скалка ни о чем не давала ему думать. Жизнь, весна летели мимо…
Улицы просыпались. А на небо незаметно наплыла гряда дымчатых облаков, набежали тучки, день посерел. И вот издалека, словно из-за края земли, глухо проворчал первый гром, пронесся молодой, сильный ветер, застучали железные крыши, зашумели ветвями деревья. Павел Афанасьевич остановился и слушал шум всполошенной ветром улицы и раскаты грома вдали.
Мимо пробежал трамвай.
— Павел Афанасьевич! — кричал Петя из опущенного, окна.
Он спрыгнул на остановке и пошел назад встретить Павла Афанасьевича. Ветер дыбом поднял его волнистые темные волосы, и сейчас, словно впервые, Павел Афанасьевич заметил чистый лоб Пети, полные оживления и смеха глаза, смуглый румянец, крепкую смуглую шею.
«А ведь красив!»
Раньше эта мысль не приходила ему в голову.
— Завидный ты, гляжу я, Петрушка, жених, — сказал он, поравнявшись с Бруновым. — Когда на свадьбу звать будешь?
— Как невесту подыщете, — отшутился Брунов.
— Что ты, Петя! Мы постарше и то без сватов женились. Или ровню себе никак не подберешь? Смотри, провыбираешь!
— Смеетесь, Павел Афанасьевич! — нахмурился Петя.
— Гм! — откашлялся Павел Афанасьевич, досадуя, что затеял неподходящий, как видно, разговор.
— А вы не жалейте, — натянуто улыбнулся Петя. — Дерево не по себе задумал рубить — сам виноват. Всяк сверчок знай свой шесток.
— Ну, уж это… ну, уж… — смутился Павел Афанасьевич. — Это, Петя, оппортунизм.
Петя рассмеялся.
— Павел Афанасьевич, я вас, как отца родного, люблю! — воскликнул он, подхватывая Павла Афанасьевича под руку. — А оппортунист у нас знаете кто? Путягин. Такую агитацию в цехе развел против механической скалки — выдержки моей смолчать не хватает. После смены, что ни день, у нас драка. То есть как понять — драка? Культурно излагаем друг дружке взгляды на перспективы завода. Павел Афанасьевич, волю путягиным дать — век не сдвинемся с места. А жизнь, Павел Афанасьевич, она… какая в ней привлекательность, ежели на месте топтаться?
— Петя! Друг ты мой…
— Если друг… обещайте: изготовите скалку — доверьте осваивать мне.
— Петя! А кому же? Конечно, тебе!
Они вошли в заводской двор. И почти тут же на асфальтированную дорожку, бежавшую между ясенями от проходной к корпусам, упала первая капля дождя и темным пятном расплылась на асфальте. Чаще и чаще, и Павел Афанасьевич с Петей едва успели укрыться в подъезде корпуса — хлынул бурный, теплый ливень.
Гудел сменный гудок. Павел Афанасьевич легко поднялся по лестнице на второй этаж, в свой цех. После встречи с Петей Бруновым им снова овладело чувство силы и смелости.
Но Павел Афанасьевич даже не догадывался, сколько у его дела друзей. В этот именно час, когда, войдя в свое слесарное отделение и натянув халат, он раскрыл журнал — посмотреть вчерашние записи мастера-сменщика, в кабинете начальника сборочного цеха происходил разговор.
— Я пришла на завод, когда новое оборудование цехов уже было смонтировано. Я не застала даже старых корпусов.
Я пришла на новый завод, Федор Иванович! — говорила Катя Танеева, стоя против большого стола, за которым, опершись на край локтями, молча сидел Тополев и курил свою трубку. — Изобретение Новикова — первое необыкновенное событие, которое происходит у меня на глазах. — Катя провела ладонью по лбу, отводя набок прямую челку, и строго посмотрела в синие глаза Тополева. — Я до сих пор проверяю. Проверяю и думаю. И чем больше я думаю над новиковской конструкцией, тем больше уверена — мы победим!
Эту маленькую речь Катя произнесла потому, что сегодня, закуривая свою трубку, Тополев сказал:
— Мы здорово влезли в это дело. Скоро начнем испытание. А что, если дело сорвется, как сорвалось десять и шесть лет назад?
Раньше, когда они оставались вдвоем в кабинете, Тополев молчал. Он коротко отдавал распоряжения и не вступал в разговоры.
Теперь довольно часто, закуривая трубку, он вслух размышлял, и Катя иногда ловила на себе его внимательный взгляд.
— Мы должны механизировать сборку — и добьемся, — твердо ответила Катя. — Я ручаюсь за то, что конструкция Новикова безошибочна… Подумать только, что процесс сборки шины скоро в корне изменится! — добавила она.
— Мне бы ваши девятнадцать лет! — улыбнулся Тополев.
Катя, краснея, пожала плечами:
— Федор Иванович, я успела уже кончить вуз. Мне двадцать три года.
— Вот как! Да, это гораздо больше.
Последняя шутка начальника цеха немного испортила Кате настроение: кому какое дело, сколько ей лет! Она — инженер цеха, ничто остальное не должно интересовать ни ее начальника, ни подчиненных.
— Я в цех, — сообщила она Тополеву.
— Вы там понаблюдайте… — сказал он.
Катя ожидала: начальник цеха распорядится, чтобы она понаблюдала, как идет выпуск опытной покрышки, которую собирали на нескольких станках по техническому заданию центральной лаборатории завода, но Тополев сказал:
— …как там… наши путягинцы.
Словечко-то какое появилось в цехе — путягинцы! Катя слышала: когда в цехе оборудовался подвесной конвейер, Путягин и тогда был против механизации подачи.
— Ручной транспорт не подведет, — спорил Путягин, — а конвейер стал — на весь завод затор.
Поразительно недоверие этого человека к машине!
В сущности, недоверие к человеческой мысли.
Сегодня Катя, идя в цех, и без напоминания Тополева собиралась понаблюдать за Путягиным. Последние сводки по выполнению норм ее удивляли. Путягин обгонял Петю на три-четыре покрышки. Казалось, он взялся доказать и продемонстрировать неограниченные возможности ручной скалки. Что-то во всем этом было непонятное.
Катя медленно шла аллеей станков, то и дело сторонясь, когда мимо с визгом проезжала транспортная тележка, и ее уже опытный взгляд определил: сегодня в цехе работа идет бесперебойно.
Она не задержалась у Петиного станка, и он ее не заметил, потому что как раз в это время, остановив свой барабан, перебежал к соседнему станку и быстрым, точным движением поправил борт на чужом браслете, успев хлопнуть по плечу паренька, собиравшего рядом с ним покрышку. Это был Петин ученик.
После смены в цехе работала школа передовиков. Лучшие сборщики обучали кадры. И у Путягина был ученик.
«Ну, этот из-за денег старается», — пренебрежительно подумала Катя и рассердилась на себя за несправедливые придирки к Путягину. В самом деле, что тут плохого? Человек после смены остается работать в школе передовиков и получает лишние деньги за лишний труд. Очень хорошо, пусть получает.
Однако Петя уже поставил своего ученика на станок… Кате вдруг очень захотелось вернуться и сказать что-нибудь Пете, самые обыкновенные и простые слова:
«Здравствуйте, товарищ Брунов! Вы не попали утром под дождь?»
Бурный, шумящий по крышам ливень, глухой гром, и тревога, тревога, и радость на сердце!
Но какое-то неясное, странно смущавшее ее чувство неловкости сдержало Катю, и она не вернулась к Петиному станку. Проверила сборку опытных покрышек и подошла к Путягину. И опять выражение недоброй сосредоточенности на его широком лице вызвало в ней беспокойную неприязнь.
Она заметила рядом с Путягиным его ученика. И раньше чем Катя увидела, как этот паренек, следя за движением рук Путягина, мгновенно подносит и накидывает браслет на барабан и подает сборщику скалку, она поняла, каким способом Путягин добивается за последние дни трех-четырех лишних покрышек за день.
— Почему вы держите своего ученика на подсобной работе и не ставите к станку? — спросила она, улучив время, когда Путягин снимал законченную покрышку.
Паренек покатил в сторону готовую шину. Путягин молча накидывал на барабан новый браслет.
— Я вас спрашиваю: почему? — бледнея, повторила Катя.
— Посторонитесь, барышня. Не зашибить бы, — усмехнулся Путягин.
Кате хотелось крикнуть на него, топнуть ногой, ударить кулаком по широкой спине — так ненавидела она его сейчас за то, что он смел улыбаться, бессовестно помыкать своим учеником и называть ее барышней. Она сдержалась. Несколько секунд она молчала, подбирая язвительные выражения, чтобы пригласить Путягина в кабинет начальника цеха и наконец объясниться. Довольно! Больше невозможно терпеть! Пусть узнает сам Тополев, пусть в их отношениях разберется секретарь партбюро Дементьев. Инженер есть инженер. Никто не имеет права ее оскорблять, называя барышней. Но Катя не успела произнести ни одного едкого слова. Она нечаянно подняла глаза и не поняла еще, что происходит, а сердце судорожно метнулось в груди, и на лбу выступили капельки холодного пота.
Она увидела — ученик Пети отскочил от станка, и от соседних станков, останавливая их, побежали в стороны люди, а барабан Петиного ученика продолжал стремительно крутиться и вместе с ним крутилась, вихляла железная скалка, постепенно выползая из-под браслета. И что это? Что?
Она увидела — Петя Брунов, весь изогнувшись, вытянул руку, приноравливаясь схватить бешено вертящуюся скалку. Но в этот миг скалка вырвалась из-под браслета. Петя упал.
Катя закричала не своим, тонким голосом. Петин станок окружили люди. Катю била дрожь; она видела, словно во сне, пробежавших с носилками рабочих, Дементьева, Тополева, который, сильно хромая, с посеревшим лицом, быстро прошел мимо нее.
Она пошла туда, но Петю унесли на носилках.
Вокруг снова заработали станки.
Катя не помнила, как вернулась в кабинет начальника цеха. Тополева не было. Почему-то она села за его большой черный стол.
«А дождь? Я его не спросила про дождь», — подумала Катя и, уронив голову на стол, молча закрыла глаза.