Володя возвращался из школы один. Никто не успел оглянуться, как он исчез из класса. Первые несколько минут Володя бежал стремглав, боясь, чтобы кто-нибудь не вздумал его догонять. Он не желал ни с кем разговаривать. Ни с кем. Даже с Женькой, и с Колей, и с Кириллом Озеровым, которые так здорово его защищали. Значит, у Володи скверный характер, если, после того как доказано и черным по белому записано в протокол: «Разлада между словом и делом в поведении комсомольца Новикова нет, а есть нарушение дисциплины, которое ему поставить на вид», все равно его душит обида. Уж как ребята заступались, а Володе все больше и больше жалко себя! Он и из класса убежал потому, что боялся зареветь, как девчонка, если кто-нибудь примется его утешать.
Единственное, что могло Володю сейчас успокоить, — хорошая драка с Юрием. Попадись он под горячую руку Володе!
Невдалеке от дома его догнал-таки Женька.
— Володя, сходим на Волгу! — кричал на всю улицу Женька. — Говорят, лед сошел. Поглядим.
— Не пойду! — буркнул Володя.
Женька утих.
— Володя, хочешь, дам книгу о флотоводце Головнине? Не оторвешься, до того интересно! — предложил он участливо.
— Не надо мне твоего Головнина!
— Тогда… А ты каждый день к Марфиным на музыку ходишь? — спросил Женька, не зная, как рассеять Володю.
— Не каждый.
— Володя, хочешь, поговорим?
— Нет. Некогда. До свиданья.
Так и не утешив Володю, Женя один побрел к Волге взглянуть, не побежала ли в первый рейс на тот берег «Пчелка». Володя пошел домой.
Все оставалось по-прежнему. Завтра, как всегда, урок музыки. Ольга занимается теперь новым методом. Ей, должно быть, самой надоели гаммы и скучнейшие упражнения Бейера.
— Так и Моцарта не мудрено погубить! — сказала Ольга и ввела в репертуар «Маленькие пьесы» Гнесиной. Это была уже настоящая музыка.
Ольга больше не объясняет каждый звук и мелодию. Теперь она требует: воспринимай непосредственно.
И Володя рад. Неясные, счастливые мысли бродят в его голове, когда, стоя у стеклянной двери, он после урока слушает Ольгу. Там, в саду, снег растаял. Сбоку, у двери, широко раскинулся куст шиповника. Черные, вязкие от грязи дорожки. Черный сад, готовый скоро зацвести. Все оставалось по-прежнему. И все стало другим.
Нет, оказывается, Володя нелегко забывает обиды!
Он лег на диван, отвернулся к стене. Глаза бы на белый свет не глядели!
Бабушка читала, сидя возле окна.
— Обломов Илья Ильич так-то полеживал. Бока ноют, а он знай лежит! — сказала она наконец, посмотрев поверх круглых очков на Володю.
Бабушка только после революции выучилась читать и теперь, выйдя на пенсию, с охотой, много читала. Она и посмеется над книгой и поплачет, а то вступит в спор.
— Скажи ты мне, мил человек, за что Илья Ильич девушке полюбился? За голубиную душу? А какая в его голубиной душе красота? Темный был человек и жизнь прожил зря. Ни пользы, ни радости. Пустота одна. Много зряшных людей по свету ходило.
В характере бабушки была неунывающая, легкая бодрость. Она никогда не ворчала, не жаловалась и постоянно чем-то была занята. Устанет — вздремнет, опершись щекой на ладонь, а через минуту уже встрепенулась:
— Грех какой! Проспала!
Но сегодня бабушкина веселость сердила Володю. Он не стал слушать ее разговоры и молча лежал на диване, уткнувшись в валик лицом. Как ни защищали Володю ребята, а он все помнил обидные слова Юрия.
«„Красивый доклад о музыке, а сам…“ Что это значит? Что? Это значит — врал? Ладно, ругай за то, в чем виноват, а насмехаться зачем? Теперь чтоб я когда-нибудь сделал доклад! Чтоб я словечко сказал! Буду молчать. Попросят: выручи, Новиков, общественное поручение — сделай доклад. Ни за что! Оскорбили? Теперь ни за что!»
— Разгрустился? — спросила бабушка. — Погрусти. А то лучше делом займись, мил человек! Дело из души всю пыль выгонит вон. Все равно как угар сквозняком.
Пришел с завода отец, и Володя поднялся. Как ни был он разочарован в жизни, однако не решался лежать при отце.
«Что за барство такое?» — пожалуй, еще крикнет отец.
Володя нехотя сел за уроки.
Отец пообедал, повозился с радио, развернул газету.
Володя ждал, когда отец заинтересуется, спросит, с какого горя он повалился на диван, придя из школы. Уж, наверное, бабушка рассказала. Отец не интересовался.
«Никому я не нужен», — подумал Володя.
— Папа! — наконец начал он сам. — У нас есть один… Брагин.
Павел Афанасьевич опустил газету на колени и внимательно посмотрел на Володю:
— Уж не нашего ли Василия Петровича сын! Ну? Говори.
— Папа, знаешь… наш Брагин, который со мной учится в классе… он сегодня…
— А ты рассказывай толком. Не мнись. Излагай по порядку.
В тоне отца Володя угадал особый интерес и участие, и, как всегда это бывает, стало еще больше жалко себя. Что-то давило на грудь, Володя не мог начать говорить.
— Брючишки поистрепались у тебя. К маю надо бы новые справить, — озабоченно заметил отец.
Володя поглядел на свои действительно старенькие брюки и собрался после этого с силами:
— Папа, я к докладу готовился… Всем ребятам понравилось, и Юрий хвалил. А потом стал насмешничать. На комсомольской группе говорит… Комсомолец Новиков, говорит… Одним словом, опозорил меня, будто в докладе красивые фразы, а на деле…
Павел Афанасьевич закурил папиросу и, нахмурившись, внимательно глядя на догорающую в пальцах спичку, спросил:
— Вот чего не пойму я, Владимир: как этот вопрос на собрании встал? Комсомольское собрание о чем у вас было?
Володе казалось — он рассказал отцу главное. Главным было то, что Юрий его обидел. Остальное не имело значения… Пропустил уроки? Нагонит! К следующему разу все выучит.
Володя невольно смешался:
— Я… папа… Знаешь, как было?
В конце концов, в том, что он ушел тогда с географии, виноват тоже Юрий. Если бы он не дразнил Володю композитором, разве Володя ушел бы с урока? Ему и в мысли не приходило бежать на ледоход.
Володя спутался и замолчал. Впрочем, скорее всего он умолк потому, что увидел, как изменилось лицо отца, на котором резко обозначились морщины и скулы, словно оно, похудев, обострилось. Отец тыкал в пепельницу папиросу — Володя знал эти предвестники гнева.
— Павел Афанасьевич, а ты не шуми, — сказала бабушка, тоже испугавшись знакомых примет.
— Шуму не будет, мамаша, — ответил отец. — Будет разговор принципиальный. Показывай табель, Владимир.
Этого Володя не ждал. Табель затерялся где-то в сумке между книгами, Володя долго не мог его разыскать — рылся в книгах, в тетрадях, а отец молча прохаживался по комнате, и Володя чувствовал — надвигается новая гроза.
— Вот он, табель! При чем он тут? Доклад докладом, табель табелем.
— Дай погляжу.
Отец перелистал странички. Не очень отрадная ему открылась картина, Если верить отметкам, по части школьных занятий сын хромал на обе ноги. Так оно и было. Музыкальное увлечение стоило Володе потерь на фронте учебы.
— Та-ак. Ну, объясняй. Брагина покуда оставим. О себе говори.
Володя молчал.
Отец подошел к столу и положил ладонь на чертеж:
— Кабы я из-за своих изобретений запустил основную работу и сорвал план по цеху, знаешь, как со мной поговорили бы на партийном собрании? «В гении, товарищ, рано зачислил себя!» — вот как, к примеру, отписали бы мне на партийном собрании. У нас льгот никому не положено. Принял наряд — выполняй.
Отец закинул за спину руки и прошелся по комнате.
— Твой Брагин, я вижу, умен, — сказал он, останавливаясь и с почти веселым любопытством поглядев на Володю. — А в дураках мы с тобой оказались. Твой Брагин умен! Небось в классе среди первых идет?
— Да-а.
— Небось и общественную работу выполняет?
— Комсорг.
— То-то. А у тебя какой козырь в запасе? Чайковский? Неплохо. Да приплюсовать Чайковского не к чему.
Отец взял со стола табель, потряс им и снова бросил на стол:
— Самолюбия нет в человеке — толку не жди.
— У меня нет самолюбия? — вспыхнул Володя.
— У тебя. Где оно, твое самолюбие? В нашей семье о человеке привыкли судить по работе. Вон бабушкин портрет по сию пору на городской Доске почета… Погляжу, как вы, мамаша, в воскресенье на фабрику подниметесь весело. Товарищ знатная ткачиха, на всю область прославленная, внучонок у вас, слыхать, назад раком пятится? Не сидеть вам, мамаша, больше в президиуме! И позовут — не пойдете. А почему? Стыдно! Сын за отца не в ответе, а от сыночка иной раз на родителей тень.
— Павел Афанасьевич, спотыкается и конь, да поправляется. С кем греха да беды не бывает? — заметила бабушка.
— Середнячок! Ни рыба ни мясо! — пренебрежительно бросил отец. — Да и прогульщик к тому же.
Володя привык к вспышкам отцовского гнева, когда от стука кулаком по столу дребезжит в буфете посуда, и то, что сегодня отец говорил, почти не сердясь, а только крайне удивляясь чему-то, больше всего его поразило.
— Окончен наш разговор, — промолвил отец. — Запомни: покуда тянешься середняком, от меня да от бабушки по заслугам и уважение прими. К нам честь тоже не по наследству пришла: что заслужили, с тем и живем. А музыку пока придется оставить.
— Что оставить? Музыку? Ни за что! Все другое оставлю, а это — ни за что!
Отец нахмурился:
— Э, парень! Я гляжу, не то направление ты взял. Пока в школе плетешься середнячком, о музыке позабыть! Понял?
— Нет! — не помня себя, крикнул Володя. — Не запретите! Буду! Что захочу, то и буду делать! Вырос. Не маленький!
— Владимир! — всплеснула руками бабушка, проворно став между ним и отцом. — Володюшка! На кого кричишь? Вырос с каланчу, а ума не нажил.
— Нажил! Хватит с меня!
Вот они к чему подбираются! Нет, не бывать этому! Знайте, он от своего не отступит.
— И не дожидайтесь, что музыку брошу! — кричал Володя бабушке: с бабушкой, как-никак, легче воевать, чем с отцом.
Но отец легонько ее отстранил, и Володя снова очутился лицом к лицу с ним.
— Высказался? — холодно спросил отец. — Весь свой характер наружу показал! Та-ак! — протянул он с насмешкой. — Так. Теперь ступай к Ольге Марфиной, да ей и расскажи, как под горку катишься. Твоя учительница, по всему видать, смышленая девушка, рассудит… А то давай я сам с ней посоветуюсь? — спросил с насмешкой отец.
— Что-о?!
Володя остыл, словно окаченный студеной водой.
Отец закурил новую папиросу и как ни в чем не бывало развернул газету. Бабушка села к окну, надела очки и взялась за «Обломова».
В доме наступило молчание.
УТРО. СЧАСТЬЕ
Ольга проснулась оттого, что из сада в раскрытую форточку врывался громкий щебет. Воробьи так усердствовали, что в ушах стоял звон. Но Ольга различила и новые голоса в птичьем хоре.
«Фьюи! Фьюи! Чюль-ли-ли!» — выводил скворец.
Что он только не выделывал своим тонким горлышком! Свистел, заливался трелями, щелкал.
На старой березе в растрепанном гнезде поселились грачи. Свист, гомон в саду!
Ольга быстро оделась. В столовой спит Шурик, и кот Мурлыш спит, свернувшись клубком у него в ногах; дверь в комнату родителей закрыта.
Все спят, только Ольгу чуть свет разбудили птицы.
Она на цыпочках прокралась в кухню, зажгла керосинку, поставила чайник и вышла на крыльцо.
Солнце пригрело ступеньки. Мурлыш, скользнувший в дверь за Ольгой, уселся на крыльце, жмуря в сладкой истоме глаза.
«Кво-кво-кво-о!» — выговаривали в сарайчике куры. Ольга выпустила кур во двор. Они принялись копаться в земле, а петух выпятил пеструю грудь и закричал во все горло.
Вдруг бабочка, трепеща зеленоватыми, как лимонные ломтики, крылышками, закружилась над головой Ольги.
— Мурлыш! Смотри-ка, смотри! Первая бабочка! Вот радость! — сказала Ольга и пошла в сад.
И кот пошел вместе с ней.
Сад был за домом, на западной стороне. Там земля была влажной. Пахло сыростью и прошлогодними прелыми листьями.
И каждое дерево чирикало, пело голосами невидимых птиц. Вдоль просохшей дорожки навстречу Ольге шла, покачивая узеньким хвостиком, голубая синица. Кот замер и прыгнул. Синица взлетела на ветку и закивала оттуда головкой, дразня и смеясь.
Ольга увидела на открытой полянке ярко-зеленые, острые побеги травы. Вчера травы не было. И почки на сирени вчера были еле заметны, а сейчас набухли, того и гляди лопнут. И скворцов вчера не было слышно. Сколько чудес случилось за одну ночь!
А у забора на тоненькой ножке стоял крохотный подснежник, и к нему прилетела и порхала над ним лимонная бабочка. Ольга нагнулась и потрогала пальцем подснежник. Он стоял один-одинешенек. Ольга не стала его срывать, только посидела возле на корточках.
Вот так утро сегодня выпало Ольге! Необыкновенное утро!
Между тем в доме проснулись. Татьяна уже пела свою утреннюю песенку, пуская ртом пузыри: «гу-у-гу!»
Шурик, сидя за столом, тянул из кружки горячее молоко и умильным голоском упрашивал мать:
— Мамочка! Давай с тобой покопаем грядки сегодня.
— Придешь из школы — покопаем, — согласилась мать, делая вид, что не понимает, отчего на него напало такое усердие.
— Мам, а мам! Давай пропустим один денек школу? Из-за грядок. Мамочка, а?
— Нет, иди в школу, иди!
— Тебя выпроваживали бы каждое утро!
— Шурик, а Ольга?
Так уж у них повелось! Ольга не успеет моргнуть, глядишь — в образец брату поставили. Хочешь не хочешь — будь образцом.
— Идем! — позвала она Шурика.
— Ну, идем. Мамочка, открой в сад стеклянную дверь. Я из школы садом вернусь. До свиданья, мама!
Он вприпрыжку побежал со двора, а Ольга молча поцеловала мать и тихонько пошла в школу, улыбаясь и думая, что вечером, когда Володя придет заниматься, надо показать ему подснежник и траву на проталине, рассказать о синице, которая, качаясь на ветке, дразнила кота, и спросить, был ли он после ледохода на Волге и как вообще он живет…
Михаил Осипович ушел из дому последним. Анастасия Вадимовна одна осталась с Татьяной. Никто не знает, как они проводят время вдвоем.
Анастасия Вадимовна принялась за уборку. Она работала и говорила с Татьяной.
Татьяна спокойно лежала в коляске, перебирая розовыми пальчиками целлулоидовые кольца, подвешенные над коляской, и слушала щебет и свист скворцов за окном и голос матери. Если бы Татьяна понимала, о чем говорит мать, она узнала бы, что вчера Анастасия Вадимовна получила из Москвы от бывшей школьной подруги письмо и до поздней ночи писала ответ, а утром разорвала и бросила в печь все исписанные за ночь листочки.
Вместе кончили школу. Подруга уехала в Москву, стала ученой. Будничной показалась Анастасии Вадимовне своя жизнь после вчерашнего письма. Куда потрачены молодость, силы?
«Есть большие пути. Есть неприметные тропки. Почему мне на долю выпало идти такой тропкой?» — писала Анастасия Вадимовна школьной подруге.
Но проснулась Татьяна. Мать взяла дочку на руки, прижала к груди и, целуя ее теплое, сонное тельце, подумала: «Моя доля! Счастье мое бесценное!»
Да, судьба у нее сложилась скромно: дом, дети, семья. А хотелось учиться, действовать, думать. Если бы Анастасия Вадимовна была инженером или врачом, она перечитала бы, наверное, все книги, которые могли ей помочь в совершенстве овладеть профессией. Она была только матерью. Конечно, она не могла положиться лишь на свой опыт. Она стала читать. Михаилу Осиповичу пришлось сделать специальную книжную полку. Это была мамина полка. Сначала на ней стояли книги Аксакова, Гарина, Толстого. Долли Облонская — вот кого полюбила Анастасия Вадимовна!
Милая Долли, которую природа наградила одним, вечным талантом материнской любви! Анастасия Вадимовна влюбилась в Долли Облонскую.
…В одну из страшных военных ночей на город внезапно налетели фашистские самолеты. Стояла поздняя осень. Ледяной ветер дул с Волги. Анастасия Вадимовна не повела детей в узкую щель на дворе. Она уложила их спать дома и села у изголовья кровати. Над заводским районом рвались бомбы. Прожекторы шарили небо. Гудела земля. Над крышей взвыл фашистский самолет, и смерть пронеслась, едва не задев дом. Дети спали. Анастасия Вадимовна просидела над ними всю ночь.
Утром она мельком увидела в зеркале свое серое лицо с черными впадинами глаз, словно подернутое пылью, и отшатнулась — так состарило и изменило его ожидание смерти!
Ольге в то время было шесть лет. Шурику — год. Анастасия Вадимовна умыла детей и посадила за стол. Она отрезала им по кусочку хлеба и поставила перед каждым чашку чаю.
— Мама, ты заболела? — спросила Ольга, поднося ко рту хлеб и не решаясь откусить.
— Ешь, ешь. Я здорова.
— Нет, ты заболела.
Анастасия Вадимовна заплакала.
…Много времени спустя Анастасия Вадимовна снова вспомнила о Долли Облонской. Этот милый человеческий образ и теперь, как в пору юности, вызывал в ней душевное волнение. Но бедная Долли! Ты жила в маленьком мире. Куда ведет твоя любовь?
На книжной полке появился Макаренко. Писатель добрым другом вошел в жизнь Анастасии Вадимовны.
Она была из тех людей, которые не могут жить без мечтаний. Полурешения были не в ее характере. Она не умела соглашаться наполовину. Нет, ее жизнь полна глубокого смысла! Когда-нибудь Анастасия Вадимовна напишет о ней своей школьной подруге в Москву.
И в то же время это была простая и трудная, будничная и прозаическая жизнь, когда каждый день нужно в определенные часы укладывать детей спать, следить за их здоровьем, уроками, увлечениями, дружбами, движением характеров, за прорезыванием первых зубов у Татьяны и дырами на чулках и штанах Шурика, готовить обед и стирать пеленки.
Михаил Осипович вел в Технологическом институте курс организации производства. Анастасия Вадимовна требовала от мужа и детей участия в организации быта.
Странная вещь! На Шурика плохо действовали уговоры: «Надо помочь маме. Маме тяжело. Ты обязан!» — и так далее. Но в беспечной и ленивой натуре сына Анастасия Вадимовна угадала счастливую склонность: ему нравилось выполнять общественные поручения. Возвратившись из школы, он то и дело сообщал матери: «У меня общественная работа — открывать форточку в классе». Или: «Мне поручили общественную работу — проверять, моют ли ребята уши».
— Слушай-ка, Шурик, — сказала Анастасия Вадимовна. — Как нам быть с гуляньем Татьяны? Я не всегда успеваю. В школе ты берешься за общественные поручения, а дома?
Шурик подумал и внес предложение:
— После уроков все равно гуляю, буду кстати и Татьяну захватывать.
Он составил расписание своих общественных обязанностей по школе и дому и вывесил его на стене.
Из каких маленьких, иногда еле приметных событий и отношений складывалась жизнь семьи, которую Анастасия Вадимовна создавала с решимостью человека, одаренного мечтательным и вместе с тем трезвым умом!
— Ну вот, Татьяна, дали Шурику слово — исполнили!
Анастасия Вадимовна вынесла из комнаты мусор и тряпки, которыми протирала стекло, и распахнула дверь в сад.
В комнату хлынул запах просыхающей, разогретой солнцем земли и хвои.
Ветер шевелил длинные ветви плакучей березы, в черном гнезде галдели грачи. На солнцепеке сильнее зазеленела поляна, хоровод бабочек кружил и вился над ней, и все громче, все искуснее высвистывал трели скворец, и над садом, словно опрыснув его желтоватой пыльцой, уже курчавились лопнувшие почки.
Анастасия Вадимовна, стоя на пороге, жадно всматривалась и вслушивалась в приметы весны, вспоминая счастливое лицо Ольги, когда она утром вернулась из сада.
«Вот и опять весна, девочка!» — с нежностью подумала Анастасия Вадимовна.
Она закутала Татьяну, вывезла коляску в сад и наклонилась над дочкой.
Татьяна тихо лежала, раскрыв голубые глаза. Благодатное небо густо синело и сияло над ней. Татьяна перевела дыхание, сладко чмокнула губами и вдруг уснула.