Весь конец мая и до середины июня гремели грозы. Из-за Волги целые дни ползли тучи, уходили, на смену им выползали другие, густели, росли, синей цепью окружая город, и к вечеру разражалась гроза. Хлестал ливень. По тротуарам и со спусков к Волге катились мутные потоки воды, а утром солнце встречала безмятежная голубизна неба и такая омытость, свежесть природы, птичий свист в садах и невозмутимая гладь Волги, что казалось — все дожди наконец пролились. После полудня на город со всех сторон опять надвигались валы сизых туч.
Володя готовился к экзаменам. Когда небо темнело и в стекла начинали барабанить частые капли дождя, он, отложив книгу, подходил к окну и иногда вспоминал грозу в саду Марфиных, бледное лицо Ольги и чувство торжественности на сердце, оставшееся то ли от затишья перед бурей, то ли от музыки.
Экзамены шли хорошо. Пожалуй, самым трудным оказался экзамен по географии. Володя усердно читал учебник. До того заучился, что Сахалин и Камчатка, Казахстан и Киргизия путались в его представлении, все реки Сибири, кроме Енисея, куда однажды мимо их города прошел на теплоходе рулевой Вадим Громов, стали одинаковы, и Володя, захлопнув учебник, решил наконец отдохнуть.
Он взял Чехова. Эта книжечка давно лежала у отца на столе. Володя поглядывал на нее и только вздыхал:
«Вот уж в каникулы…»
Прочитав первую страницу, Володя удивился чему-то, и сонливость, одолевавшая его за учебником, вдруг рассеялась, словно мозги спрыснули живительной влагой.
Потом Володя захохотал и сразу нахмурился и опять рассмеялся.
«А география?» — мелькнуло в голове, когда, подняв от книги глаза, он увидел учебник. Впрочем, он сию же секунду позабыл о географии.
— Бабушка, бабушка, прочти Чехова, — поздно вечером, уже лежа в постели, сказал Володя и уснул.
«А ведь я провалюсь!» — понял он утром. Но повторять было поздно.
Гликерия Павловна пришла на экзамен небывало нарядная, и небывалый порядок встретил в классе Гликерию Павловну. Она села за стол, расправив черное блестящее платье, потрогала на шее янтарь и, вынув из сумки платочек, распространила вокруг благоухание белой сирени.
Но добродушное лицо Гликерии Павловны не улыбалось сегодня. Она с трудом скрывала тревогу. Неизвестно, как повернется экзамен. Как ответит хотя бы тот же Горюнов, который всю зиму, чуть отвернешься, уже тащит из-под парты книжку. Как ответит Толя Русанов — этот и сейчас косится в окно. Гликерия Павловна первым вызвала Толю.
— География для меня пустяки! — сказал Толя, обернувшись к ребятам.
Его иссиня-голубые глаза бесстрашно смеялись, и легковерная Гликерия Павловна заулыбалась в ответ. Толя долго готовился отвечать по билету, что-то беззвучно шептал, подняв кверху тоненькие, слабо очерченные бровки, и Гликерия Павловна, нагнувшись к инспектору, довольно шепнула:
— Поглядите, как добросовестно относится к делу. А уж какой баловник!
— Покажи, Русанов, Кузбасс, — певучим голосом сказала Гликерия Павловна, когда Толя кое-как покончил с билетом.
Он взял указку и храбро шагнул к карте. Тишина в классе стала немой, как карта. Все смотрели на оттопыренные уши Толи Русанова, которые багровели все гуще.
Толя поднял указку и поехал на Дальний Восток. Гликерия Павловна тихо охнула, стыдясь глядеть на инспектора:
— Русанов! Русанов!
— Я дальнозоркий, Гликерия Павловна. Я близко не вижу, — невинно улыбнулся Русанов и, сделав петлю, направился к Аральскому морю.
— Ну и ну! — вздохнула Гликерия Павловна. «Дожила до позора! Глаз теперь не поднять!»
И с отчаяния она после Толи вызвала Женю. Пускай добивают уж разом. Женя, едва его назвали, потерял гребешок. Зачем-то этот гребешок ему непременно понадобился. Женя шарил в парте, под партой, а Гликерия Павловна, пригорюнившись, думала: «Прособиралась взяться за мальчишек как следует, а год и прошел».
Она прекрасно поняла Женину хитрость, у которого, должно быть, ноги от страха подкашивались, и на всякий случай тихо сказала инспектору:
— Этот звезд с неба не хватает. Шел в году середнячком.
Между тем Женя разыскал гребешок в кармане, чуть притронулся им к волнистому чубику, снова спрятал в карман, взял билет и, едва взглянув на него, стал отвечать.
— Подготовься! Продумай! — прервала Гликерия Павловна, залившись краской испуга. — Легкомысленный!
— Я это знаю, — невозмутимо возразил Горюнов.
Он не спеша, обстоятельно и с такими удивительными подробностями рассказал о реках бассейнов Баренцева, Белого и Балтийского морей и о Беломорканале, что Гликерия Павловна еще жарче раскраснелась и, вынув из сумки душистый платочек, как веером, обмахнула им щеки.
— О чем бы его спросить дополнительно? — вслух подумал инспектор.
— О чем хотите.
— В таком случае, рассказывай, что тебе самому всего интересней.
Женя скосил глаза в угол класса, откашлялся и не спеша начал рассказ о русских мореплавателях.
— Талант! Будущий ученый! — шепнула инспектору Гликерия Павловна, отпуская Женю на место. — Ну и ну!
Володе выпало отвечать о Казахстане и Киргизии. Арыки, пески, рис, хлопок, промышленность…
Гликерия Павловна удовлетворенно кивнула и поставила «пять».
Последним экзаменом была история. За историю Володя был почти спокоен. Но тут случилось одно непредвиденное событие…
В этот день Шурик Марфин выпросился у матери на весь вечер к Васюте. Они условились встретиться по важному делу. Васюта вырыл в песке затон, отвел в него из реки воду. Они собирались наловить пескарей, пустить их в затон и выкармливать.
Шурик уговорился с мамой переделать по дому до обеда все дела: подмести пол, набрать для самовара ведерко сосновых шишек, сбегать за керосином, а главное, отсидеть ровно два часа с Татьяной, пока мама приготовит обед.
Татьяну теперь нельзя было ни на минуту оставлять одну: она так и лезла из коляски, а когда ее сажали в саду на разостланное одеяло, уползала в крапиву.
Шурик возил коляску взад и вперед по дорожке и ругал Татьяну:
— Росла бы скорее! Житья из-за тебя нет! Толстуха, потому и ноги не ходят!
Татьяна смеялась, показывая два хорошеньких белых зуба, и неожиданно уснула, разбросав по подушке розовые, словно ниточкой перевязанные у ладошек руки. И сразу Шурику стало ее жаль. Он отвез коляску в тень и терпеливо отгонял от Татьяны веточкой мошек, пока наконец его не отпустили гулять.
Волга была тихая, но по-весеннему еще холодная. Шурик с Васютой все же выкупались. Они ныряли, стояли столбом, вниз головой, плавали саженками, по-лягушачьи и вылезли из воды, посинев от холода.
— Давай толкаться — согреемся, — предложил Васюта. — Потом на солнце посушимся.
Они провозились с пескарями до захода солнца, а поймали всего шесть малюсеньких рыбешек.
— Нам больше и не надо, — простуженным басом сказал Васюта. — Мы сейчас их запустим в затон… А что махонькие, так то и лучше. Поглядим, как они будут жиреть.
Васюта шел впереди, бережно неся консервную банку с пескарями. Невдалеке от дома он вдруг остановился. Навстречу, тяжело дыша, бежал человек.
— Иван Григорьевич! — испуганно сказал Васюта, сунув в руки Шурику консервную банку. — Иван Григорьевич!
— Ступай домой! Беда! — на ходу бросил человек и побежал дальше вдоль берега.
— Зять, — упавшим голосом прошептал Васюта. — Идем скорей! — позвал он.
Наверху высокой, как у капитанского мостика, лестницы стояла Васютина мать и совала ключ в замочную скважину, стараясь запереть дверь, но ключ не влезал.
— Не запру! — охнула мать и увидала Васюту. — Васюта! Сынок! Тамара у нас помирает!
Она подхватила со ступеньки какой-то узел и быстро сбежала с лестницы, всхлипывая и стуча каблуками.
Горе исказило ее лицо, оно казалось темным и старым.
— Мамонька! — заплакал Васюта, вцепившись в узел. — Куда ты?
— В больницу. К Тамаре. Худо Тамаре. Васютка, бакены надо зажечь. Может, я и до утра не вернусь. Утром загасишь. Батюшки мои, не сумеешь!
— Сумею!
— Васюта! Не проспи утром. Тамарочка-то наша… сынок!
Она прижала к боку узел и побежала вдоль берега, как бежал несколько минут тому назад Иван Григорьевич.
Васюта долго смотрел вслед матери, пока она не скрылась.
— Иди к лодке, — сказал он Шурику. — Я лампы и весла притащу.
Он принес, молча поставил на дно лодки жестяные фонари и стал налаживать весла. Он не справлялся с ними, неловко ударяя то одним, то другим веслом по воде, а лодка стояла на месте, и вдруг Васюта почувствовал себя ничтожным и маленьким в этой широкой лодке, на которой мать свободно выезжала к бакенам в самую лихую осеннюю непогоду, когда чуть не на весь город слышен рев волн.
— Я всегда на руле сижу, — в отчаянии сказал он. — И фонарь, пожалуй, не вставлю. А у нас начальник строгий. Он нас с работы прогонит.
— Не прогонит, — робко возразил Шурик.
— Не зажжешь бакены — пароход сядет на мель…
— Васюта! — закричал Шурик. — Придумал! Я за Володей сейчас побегу!
— Шурка, беги! Не упросишь — пропали мы, Шурик, с тобой!
Васюта приложил к груди крепко сжатый шершавый кулак, и Шурик понял, что, если не упросит Володю, они и верно пропали.
Он летел к Володе, не чуя под собой ног.
Васюта сидел в лодке.
Темнело. Надвигалась ночь. Берег, крутой стеной вставший над Волгой, заслонил от Васюты город и зарю.
Глухо на Волге. Вода под лодкой черного цвета. И рыбы, должно быть, смотрят со дна на Васюту рыбьими глазами и ждут: что-то будет?
— Веду, Васюта, веду! — закричал издали Шурик. — Его к тебе и ночевать отпустили! — кричал он подбегая. — Ему велели с тобой ночевать. Бабушка велела… Васюта, а Тамара ваша поправится.
Володя оттолкнул лодку, вскочил и взялся за весла. Лодка пошла вниз.
— До свиданья! — крикнул с берега Шурик.
Вода дремотно булькала, ударяясь о дно лодки.
На середине реки было светлее. Розовая заря догорала за городом; на ее бледном поле, как маяк, блестела звезда.
— Может, и верно вылечится, — сказал Васюта.
— Конечно! — коротко ответил Володя.
Он никогда не бывал на бакенах и боялся, что не сумеет их зажечь, поэтому греб сосредоточенно и молча. Но Васюту именно эта его сосредоточенность и успокаивала. Так зять, взрослый мужчина, раскрыв капот машины, молча хозяйничал там среди сложных деталей.
Возле бакена вода бурлила, плескалась о крестовину, пенилась. Володя повернул лодку, и теперь бакен, казалось, стремительно плыл ей навстречу, а на самом деле лодка еле двигалась против течения на быстром стрежне. Наконец он подвел лодку к бакену. Васюта ухватился за крестовину — бревна крестовины осклизли и позеленели от плесени. Темная глубь внизу.
Володя вставил лампу в фонарь, зажег (вечер так тих, что спичка не погасла с первого раза) и закрыл фонарь. Они поехали ко второму бакену. Сзади мигал и слабо качался красный огонек, приметный и ласковый среди сгустившейся ночи.
Домой Володя и Васюта вернулись около двенадцати.
— Сделано дело, — сказал довольный Васюта. — Кабы знать, где мама, сбегать бы, сказать. Иззаботится она.
Володю удивила длинная лестница и необыкновенная чистота Васютиного дома. Маленькие сени вели в просторную комнату, где над зеркалом висело вышитое, с широким кружевом полотенце. Все было белым — постель, скатерть на столе, занавески. А Васюте в привычной обстановке дома еще страшнее показалось случившееся.
— Тамара у нас красивая. Ей двадцать лет. В двадцать лет умирают?
— Нет.
Уверенный тон Володи снова успокоил Васюту.
— Давай ложиться. Не проспать бы нам завтра, Володя!
Ты ложись на кровать, а я на пол.
— Ты всегда на полу спишь?
— Нет. Мы с мамой вдвоем. Вон у нас какая кровать широченная!
— Ну, давай ляжем тоже вдвоем.
Васюта обрадовался:
— Я отдельным одеялом укроюсь, чтоб тебя ногами не залягать. Меня мама жеребенком зовет за то, что такой лягучий.
Он тихонько засмеялся. Володя погасил свет.
— В два проснемся? — спросил Васюта, отодвигаясь подальше к стенке, чтобы не мешать Володе. — Давай встанем пораньше.
— Ладно. Я разбужу. Спи.
Широколобый маленький мальчик, до сегодняшнего вечера почти незнакомый, чуть слышно посапывал рядом с ним. Володя поправил на нем одеяло.
Уже засыпая, он резко вздрогнул и разом поднялся. Что? Проспал? Нет, темно. Он зажег свет, посмотрел время. Второй час. Не было смысла засыпать. Володя слушал ровное дыхание Васюты, громкий стук маятника и ждал рассвета. Наконец в комнате посветлело. Откинув от окна занавеску, Володя увидел темный силуэт осины возле дома. На реке, словно изморозь, лежал белый туман. Володя оделся, открыл окна — в комнату потянуло прохладой. Васюта вздохнул и глубже зарылся в подушки. Не разбудив его, Володя вышел из дома.
Он никогда не бывал на реке на рассвете. Низко над водой летали чайки. Туман таял. Вода у берегов была так неподвижна, что казалось — река остановилась. Восточный край неба в Заволжье наливался светом, алел. Володя тихо вел лодку, один на всей Волге.
Ничего таинственного и пугающего не было сейчас в бурливом течении воды возле бакенов. В свете дня огонек казался слабым и ненужным.
Когда Володя возвращался от бакенов, солнце взошло. От дебаркадера отвалил пассажирский пароход дальнего следования и пошел книзу, Володе навстречу, странно тихий, безлюдный, с пустыми белыми палубами. Лодка плавно качнулась на волне.
На берегу стояла женщина. Что-то было в ее позе, опущенных вдоль тела руках, вытянутой шее, отчего Володя узнал в ней Васютину мать. Она взяла из лодки лампы, положила на плечо весла:
— Спасибо тебе. А я прибежала, не понадеялась на Васютку.
— Лучше Тамаре?
— Мается. Худо. Прощай пока. Спасибо, что Васютку не кинул.
Володя вернулся домой к шести часам утра. Пока бабушка поила его чаем, встал отец.
— Особое задание выполнил? — спросил он, входя в кухню и растирая после душа спину полотенцем.
— Боюсь, не успею подготовить историю.
— А ты поднажми, — спокойно возразил отец. — О боевой солидарности рабочего класса учитель на уроке рассказывал? А ты на практике, братец мой, ее испытай, во всю жизнь не забудешь. После практики и книжку лучше поймешь.
Володя, разомлев от горячего чая, прилег на диван и в одно мгновенье заснул каменным сном.
Он поднялся часа через три с беспокойством на сердце. На подготовку к последнему экзамену оставалось два дня. Володя торопился и ловил себя на том, что не понимает прочитанного.
Болела голова, от бессонной ночи неприятно отяжелело тело.
— Все равно не успею…
Вечером пришел Васюта. Он стоял у двери, топчась на половичке босыми ногами, и мял в руке тюбетейку.
— Плохо Тамаре?
Васюта заплакал.
Бабушка накормила Васюту, поставила перед ним чай с медом.
— Мать сказала, если не придет ночевать, чтоб за тобой сбегал, — несмело признался Васюта. — Наша сменщица на два дня отпросилась в деревню, а у нас как раз и заболела Тамара.
Они поехали к бакенам.
А утром Володя проспал.
— Гляди-ка, день! До обеда пролежали! — испуганно будил Володю Васюта, тряся его за плечо.
Но оказалось всего пять часов утра.
С востока тянул слабый, чуть заметный ветерок. Там сегодня солнце загородила туча. Она низко ползла над лесом, поблескивая белыми змейками молний и угрюмо громыхая громом. По Волге ходили синевато-серые, холодные волны и бились о берег и о борта пристаней.
— Гляди-ка! А вчера была тишь, — сказал Васюта.
Но большая, низко сидящая в воде, неверткая лодка спокойно покачивалась, легко разрезая волны носом. Володя зачерпнул ладонью воды и вымыл лицо. У, какая нынче сердитая Волга!
Крестовина бакена ныряла и зарывалась в волну, качаясь вверх и вниз, словно на качелях; вместе с ней метался из стороны в сторону бледный огонек.
Володя насилу пристал к бакену, и, когда отворил дверцу фонаря, волна залила огонек.
Васюта, перегнувшись через борт, мокрый от брызг, обеими руками вцепился в шест бакена, держа его, пока Володя вынимал лампу.
— Ой! Смотри! — вдруг охнул Васюта.
Володя оглянулся: на воде качалось весло, волны отбивали его дальше и дальше от лодки.
— С одним остались! — сказал Васюта. — Как теперь быть?
— Держись! Не отпускай бакен! — крикнул Володя, снял штаны и рубашку, перелез на нос и кинулся в воду.
Он неудачно прыгнул — волна накрыла ему голову. Когда он вынырнул, весло было рядом. Володя протянул руку, но весло поднялось вверх и опустилось по ту сторону волны. Их отделял только зеленый изогнутый вал, но Володя никак не мог схватить весло. Он упрямо гонялся за ним. Может быть, сказались бессонные ночи — Володя почувствовал слабость в руках и ногах.
«Не доплыву назад, против течения», — подумал он. Его охватил ужас, он разом весь обессилел и, побарахтавшись, пошел вниз. Однако он тут же вынырнул и, стараясь не тратить сил, не шевелиться, а только держаться на воде, раскинул руки. Волна подхватила его и швырнула вперед. Весло опять было рядом. Володя, не надеясь, протянул руку и вдруг поймал весло.
Несколько секунд он лежал на нем, закрыв глаза, отдыхая. Теперь он уже не боялся, и к нему вернулись силы.
Оказывается, лодка была совсем недалеко, но, сколько ни плыл к ней Володя, она не приближалась.
Васюта, вцепившись в бакен, следил за Володей широко открытыми, побелевшими глазами. Володя опять обессилел.
Не одолеть проклятый стрежень! Пропал!
— Отпусти лодку! Не доплыву! — крикнул Володя, снова ложась на весло.
Васюта не расслышал и махал Володе рукой.
— Отпусти! — беззвучно шепнул Володя, судорожно всхлипнув.
Васюта, должно быть, понял, разжал руки и выпустил бакен. Лодка прошла так близко, что Володя без усилия ухватился за край борта, но никак не мог влезть в лодку и весь дрожал.
— Володенька! Володенька! — говорил Васюта, гладил его посиневшую руку и тянул за ворот майки из воды. Если бы это была Женькина лодка, они наверняка ее перевернули бы…
Когда они пристали к берегу, Володю тошнило и трясло от холода. Васюта позвал его к себе отдохнуть и согреться.
— Я чаю вскипячу, — говорил Васюта, робко и ласково заглядывая Володе в глаза. — У нас конфетки есть. А хочешь, я сдобную булку куплю?
Он тащил весла и лампы, бренча их жестяными колпаками, а Володя, пошатываясь, шел рядом с ним, ни о чем не думал и хотел только скорее заснуть.
— Мама! — крикнул Васюта, застав дома мать.
Она сидела на лавке с исхудалым и постаревшим за двое суток лицом.
— Жива наша Тамара, сынок! Дочка у Тамары родилась.
— Мама! Ой, мама!
— Проходите! Пожалуйте, молодой человек! — захлопотала мать, увидев Володю. — Батюшки мои, да на вас лица нету!
— Мама! Он чуть не утоп. Мы с ним весло упустили. Он — Володя Новиков. Мама, а хороший какой! — услышал Володя издалека, из темноты, и больше ничего не слыхал.
МОРЕ СИНЕЕ
На экзамен истории он пришел, повторив всего десять билетов. Если бы остались неповторенными два или три билета, он волновался бы больше, чем сейчас. Сейчас все было предрешено — и удивление ребят, и молчаливый укор в глазах Андрея Андреевича, и даже наперед было известно, что скажет Юрий Брагин.
«Задумал первое место в классе занять, да не вышло», — скажет Юрий.
Юрий ответил отлично. Впрочем, историю многие знали отлично. Если бы у Володи в запасе был хотя один день!..
Но повторись все снова: женщина на берегу с опущенными вдоль тела руками, съежившийся в комочек на корме огромной лодки Васюта, весло в волнах, — Володя сделал бы все снова так, как он сделал…
Конечно, Володе достался неповторенный билет. Он сел за парту подумать и прочел, что в нем написано:
«Тридцатилетняя война. Вестфальский мир. Культура Англии в XVI веке. Томас Мор, Шекспир». Томас Мор и Шекспир обрадовали Володю. О них-то он знал! Он хорошо помнил и Тридцатилетнюю войну.
В общем, Володя считал, что билет ему достался как нельзя лучше, хотя, о чем бы его ни спросили — об ордене иезуитов, об индульгенциях или о войне Алой и Белой Розы, или о всех крестовых походах, — не было ничего в программе истории, чего бы он вовсе не знал. Но так как сейчас, готовясь к ответу, Володя думал не о том, что знал, а о том, что мог позабыть, и так как ему казалось, что главное-то он и забыл, им опять овладела неуверенность.
В голове теснились беспорядочные, нестройные мысли. Он никак не мог придумать, с чего начинать. Стал припоминать даты и вдруг решил, что перепутал все века и все годы.
— Ну что же, иди, Новиков! — позвал его Андрей Андреевич к столу.
Володя действительно засиделся над своим билетом. Почему-то он начал отвечать со второго вопроса, а ассистент, учитель из другого класса, остановил его: «Отвечай по порядку».
Андрей Андреевич кашлянул, но не стал вмешиваться. Он был спокоен за своего ученика.
Володя опустил глаза и стал рассказывать о Тридцатилетней войне. Он говорил связанно и кратко, уверенный в том, что проваливается. Взглянув на Андрея Андреевича, он увидел недоумение на его лице.
За экзаменационным столом сидела целая комиссия.
— Расскажите о Ледовом побоище, — задал кто-то дополнительный вопрос.
Андрей Андреевич улыбнулся. Должно быть, он вспомнил ответ Новикова о Ледовом побоище, когда спрашивал его на уроке. Но сейчас ничто не могло вывести Володю из состояния скованности, даже Александр Невский.
Наконец его отпустили на место.
Володя видел: Андрей Андреевич что-то долго шепотом объяснял комиссии.
— Тройка! Тройка! — полетело по классу.
Никто не мог знать — просто ребята сами оценили Володин ответ.
— Ты не заболел ли сегодня? — спросил Андрей Андреевич.
— Нет, здоров.
Он был верно здоров. От вчерашней тошноты и слабости не осталось следа.
Ничего не поделаешь, Володе пришлось примириться с тем, что после экзамена Юрий Брагин, окруженный ребятами, рассуждал в коридоре:
— Слышали? Новиков чуть не провалил историю. Досад но: последний экзамен не дотянул. Все шло хорошо, под самый конец сорвалось. Эй, Новиков, не вешай голову!
Юрий был весел. Скоро он уезжает на все лето в Москву, к дяде, профессору. У профессора в подмосковном поселке дача. В поселке пруд, лодки…
— Стоит ехать от Волги на пруд! — пренебрежительно засмеялся Коля Зорин.
— Глупости! — оборвал Юрий Зорина. — Конечно, пруд — не главное. Главное — Москва.
Против этого никто не стал спорить.
О Москве мечтали все. Андрей Андреевич обещал: «Погодите, мы с вами съездим в Москву на экскурсию».
— Я за лето посмотрю все музеи, Третьяковскую галерею, театры — всё! — говорил Юрий. — А когда потом соберемся на экскурсию, сам вас буду водить. Поедете в Москву со своим провожатым. Уж я постараюсь все там пересмотреть!
Миша Лаптев, юркий, чернявый, с узким подбородком и бегущими к переносью крохотными глазками, умильно упрашивал Юрия:
— Брагин! Ты нам напиши из Москвы.
— Напишу, если выберу время! — обещал Юрий.
И вот началась свобода. Первый день был неясным и странным, словно что-то потеряно, чего-то не хватает. Володя убрал со стола учебники и тетради. Кончено. Об учебе до осени больше не думать! И все же он не мог простить себе испуга на экзамене по истории. Если бы не растерялся, как самый последний трусишка, мог бы ответить вполне хорошо. Володя представил себя спокойным, уверенным, с гордо поднятой головой. Смело льются слова, все члены экзаменационной комиссии с уважением слушают. О чем не сумел он им рассказать? О Ледовом побоище? Позор! Они могли бы спросить его не только о Ледовом побоище. Пусть спрашивали бы о Петре Первом, хотя Петр не входил в программу седьмого класса.
«Воины!., не должны вы помышлять, что сражаетесь за Петра, но за государство, Петру врученное… А о Петре ведайте, что ему жизнь его не дорога, только бы жила Россия в блаженстве и славе для благосостояния вашего».
Вот каков был Петр Первый!
Так и прошел этот день — в смутных сожалениях, в бесплодных мечтах.
…Странный сон приснился Володе. Он увидел на небе лиловое зарево, черные столбы дыма, вспышки огня. Володя бежал на это зарево. Он слышал грохот орудий и крики. Дорога вилась среди темных озимых всходов, а зарево уходило и таяло, и наконец открылось широкое, смятое поле и ночное небо над ним, У обочины поля, близ дороги, на лафете орудия сидел Петр и курил.
— Здорово, Новиков! — сказал Петр. — Опоздал на Полтавскую битву!
«Как его назвать?» — растерялся Володя и, подумав, ответил:
— Здравствуй, Петр Первый!
— Доложи нам, Новиков, как, согласно правилам фортификации, на оном сражении располагались Петровы полки. Откуда мы конницу двинули на шведа и сломили врага?
Он вперил в Володю огненный взгляд.
— Я не знаю. Я тогда не жил, — признался Володя.
— Сей ответ невразумителен. О Полтавском бое много в книгах написано, — сказал Петр и встал.
Зеленый камзол обтягивал его мощные плечи. Он был грозен. Круглые, выпуклые глаза сверкали гневом.
— Я знаю, как Пушкин описывал Полтавскую битву, — в смятении отступая перед Петром, оправдывался Володя.
— Говори! — приказал Петр.
…Но близок, близок миг победы.
Ура! Мы ломим, гнутся шведы.
О славный час! О славный вид!
Еще напор — и враг бежит.
Петр опустил на плечо Володи широкую ладонь и захохотал:
— Надо обсудить на собрании!
Но это говорил уже не Петр, а отец, который сидел на Володиной кровати и тряс его за плечо:
— Вставай, поднимайся, рабочий народ!
— Какое собрание, папа?
— Семейный совет. В приемной изобретателя Новикова состоится торжественное заседание. Прошу вас, граждане! Мамаша, займите место в президиуме.
Володя живо вскочил, оделся и, войдя в комнату к отцу, застал накрытый стол, пирог и цветы.
Обычно они обедали и завтракали в кухне: там было уютно и бабушке удобней — не надо далеко ходить от плиты.
В комнате стол накрывался по праздникам. Праздник?
Бабушка разливала чай и, что-то зная, посмеивалась:
— Павел Афанасьевич! Начинай заседание. Речь говори. Веселые вести про себя не таят.
Вести были, правда, веселые: отец получил за свое изобретение премию.
Володя любил, когда отец радовался. В доме становилось беспечно и шумно.
Бабушка доставала из буфета графин с темной наливкой, разливала по рюмочкам себе и отцу, они чокались, и бабушка, едва глотнув вина, начинала смеяться и говорить добрые, ласковые слова:
— Уедете к синему морю, на горячее солнце. Там по берегу камушки лежат. Волна день и ночь лопочет. Я помоложе была — тоже ездила к морю. Фабком отдыхать посылал.
— Бабушка! Почему ты про море вспомнила? — удивился Володя.
— Предстоит нам совершить путешествие, сын! — торжественно объявил отец. — Разбогатели мы с тобой. В кубышку класть деньги не в нашем характере. В Крым собирайся.
Позавтракав, отец побежал на завод. На днях он уходил в отпуск.
Бабушка, выпив с отцом наливки, села к окну вязать чулок и, свесив голову на грудь, заснула.
Володя остался один. Он весь день боролся с собой: побеждал, сдавался и опять побеждал…
К вечеру отец принес из магазина две пары сандалий — себе и Володе, две тюбетейки, белые брюки.
Бабушка щупала обновки и похваливала:
— Володюшка, мил человек, иди примерять!
Отец любовался сандалиями, щелкал пальцем в подошву, сгибал:
— Прочны! Такие и надо. И те, пожалуй, прошаркаем по камням, Володька, с тобой. А?
— Папа! Бабушка! Я не поеду, — потупясь, ответил Володя.
Отец как держал в руке сандалию, так и остался сидеть с ней, в недоумении глядя на Володю.
— Володюшка! — ахнула бабушка. — Пробросаешься такими подарками!
— Папа, папа, я сейчас все объясню! — жалея отца, но твердо решив настоять на своем, быстро заговорил Володя. — Я хочу готовиться в музыкальное училище. Я хочу с осени туда поступить. Как ты думаешь, можно? Ты не против? Папа, я хочу быть музыкантом!
Отец молча барабанил по столу пальцами.
— Не шуми, Павлуша, — опасливо шепнула бабушка, зная эти предвестники гнева.
— Из-за музыки и от моря отказываешься? — то ли в гневе, то ли в изумлении спросил отец. — Нам оно с неба свалилось, а ты отказался? А я, бывало, в твои годы не только о о Крыме подумать… я, бывало…
— Ты не сердись, Павел Афанасьевич! — примирительно уговаривала бабушка. — Ты не сердись…
Отец вдруг рассмеялся:
— Мне, мамаша, и причины нет сердиться. Из парня, вижу, толк выйдет: умеет цели добиваться. Коли так, оставайся дома, Владимир.
И все решено.
…Море, море! Синее, большое, невиданное!
ПУТЕШЕСТВИЕ В БЕЛУЮ БУХТУ
Однажды, когда в доме Марфиных еще царил утренний беспорядок, явился Васюта. Он пошаркал о половичок босыми ногами, стянул с головы приплюснутую, как блин, кепку и сказал:
— А я к вам.
— Видим, что к нам, — засмеялся Михаил Осипович, наскоро допивавший стакан кофе перед уходом в институт. — Садись кофейничать. А меня извини, брат: поговорить некогда. Сам понимаешь — работа!
Он взъерошил Васютины соломенные волосы и ушел в институт. Татьяна при виде Васюты заплясала в коляске, смеясь и показывая четыре остреньких зуба.
— Садись кофейничать, брат! Садись, не отказывайся! — тянул Шурик гостя к столу.
Ольга смахнула со скатерти крошки и поставила чистую чашку.
— Спасибо, позавтракал, — солидно ответил Васюта. — Я звать вас пришел.
— Куда пришел звать? Куда? Васюта, Васюта! — весь просияв, затараторил Шурик.
— Мне мать к Володе сбегать велела. Говорит, может, он хочет в каникулы покататься на лодке…
— Послали к Володе, а ты к нам прибежал, — засмеялась Ольга.
— Ладно! Ладно! Не расстраивай компанию, — перепугался Шурик. — Мамочка, можно? Мама, пусти!
И Анастасия Вадимовна снова осталась с Татьяной вдвоем, а компания отправилась на Волгу.
…Может быть, счастье так и родилось вместе с Ольгой на свет, а она только этим летом о нем догадалась? Каждое утро проснуться и ждать — сегодня произойдет чудо!
На клубничной гряде созрела первая ягода. Вдруг под листом закраснел налившийся соком бочок, и Ольге кажется — необыкновенное совершается у нее на глазах. Или над городом пронесется гроза с зелеными молниями, небо бушует, сад гнется к земле, вот сорвется с березы грачиное гнездо, исхлестанное дождем и ветвями, а Ольга, крепко держась за раму, стоит у окна. И страх и счастье у нее на душе. Почему? Разве раньше она не видела гроз?
Или сесть за рояль и играть, играть и вдруг изумиться чему-то, уронить на колени руки и долго слушать себя. Или встать раньше всех в доме, выйти во двор, увидеть синеву над землей — небо ли это? Или, может быть, море? — и догадаться: в такие дни и случается чудо…
Волга была синей, как небо. Васюта и Шурик лежали вниз животами на носу, Володя сидел на веслах. Лодка шла вниз.
— Хорошо без взрослых! — говорил Шурик, перевесившись через борт и по локоть опустив руку в воду. — Взрослые всего боятся. Все-то им страшно.
— А ты смел, пока с лодки не слетел, — ответил Васюта. — Гляди, Шурик, чайка за рыбой охотится. Гляди, гляди, щука хвостом плеснула. Должно быть, здоровая! Давай, Шурик, станем матросами!
Володя греб молча. Ольга, в цветном сарафанчике и белом платке, сидела против него за рулем. Володя видел золотистые точки в ее светлых глазах, странно и весело изогнутую бровь, радостную улыбку в каждой черточке раскрасневшегося от зноя лица. Ольга рассказывала о Гале и ее братьях-студентах, из которых один, первокурсник, был загадочной личностью, о том, что Горький — великий писатель, о том, что Галя хорошо поет песни Исаковского, что Люба Шевцова — ее и Галин идеал, что у Гали — богато одаренная натура, а у нее, Ольги, — натура посредственная.
Она, должно быть, очень любила свою Галю и всячески ее расписывала, но Володе интереснее было разговаривать с Ольгой. Галя казалась ему слишком уж идеальной. А может быть, он просто к Ольге больше привык.
Город давно остался позади. Теперь по обеим сторонам Волги лежали низкие заливные луга. Был в разгаре покос, и с лугов волнами плыл крепкий запах созревшей травы и свежего сена. Вот на одном берегу глазам открылся нескошенный, весь белый от ромашек лужок, спустившийся с пригорка к самой воде. На лужке сидела маленькая девочка и собирала букет. Никого не видно вокруг. Ни деревни, ни дома бакенщика поблизости — только ромашки, да девочка среди ромашек, да Волга.
— Назовем эту лужайку Долиной Удивления, — сказала Ольга.
Васюта и Шурик сплясали на носу в честь Долины Удивления танец, лодка раскачалась, и по тихой воде лениво пошли широкие круги. Потом они увидели вдали большой луг, полный людей. Люди метали стога, по лугу хлопотливо бегали машины, казавшиеся издалека игрушечными тележками, груженными сеном, а пестрые рубахи и платья колхозников цвели, как цветы.
— А этот луг мы назовем Долиной Счастья, — сказала Ольга.
Всюду Волга и солнце. Брызги, осыпаясь с Володиного весла, вспыхивают на солнце и, кажется Ольге, звенят.
Вдруг откуда-то сбежался ракитник и встал вокруг заливчика, заслонив от глаз веселый луг. В заливчике тенисто и глухо. Там молчание, угрюмая, прозеленевшая вода.
— Впереди по правому борту пароход! — крикнул Шурик.
Пригородный пароход прошел мимо, потом долго тянулся караван барж, и Волга очнулась, заколыхалась и покатила к берегам неторопливые волны.
Так они плыли и плыли, пока Шурик опять не вскочил и, приложив к глазу сложенные в трубку ладони, не закричал:
— На горизонте Белая бухта! Лево руля! Полный ход!
Золотая песчаная россыпь опоясала бухту, а над ней, на холме, стояла молодая березовая роща.
Стоп!
Лодка врезалась носом в песок.
— Приехали, — сказал Володя.
Все попрыгали в воду и стали шлепать ногами, брызгаться, обливать друг друга из пригоршней и до того раздурачились, что Ольга, выжимая мокрое платье и волосы, наконец взмолилась:
— Володя! Уйми их, Володя!
— Матросы, марш из воды! — крикнул Володя.
Должен же кто-нибудь быть капитаном! Володе никогда не приходило в голову брать в свои руки команду, пока обстоятельства не складывались так, что именно он должен отвечать за то, чтобы все было в порядке.
— Будем обедать, — решил Володя.
— Дон! Дон! Дон! Склянки на обед! — запели Васюта и Шурик.
Вот это был обед так обед!
Огурцы, хлеб, картошка, мармелад, яйца, лук, зеленый крыжовник, которым Шурик догадался перед уходом набить два кармана, — они всё съели за десять минут.
— После обеда купаться нельзя, — распорядился Володя.
Он и не подумал бы соблюдать такие тонкости, если бы обстоятельства не поставили его капитаном над этой беспечной командой. — Идемте в лес.
— В лес! В лес! — закричали Васюта и Шурик.
А Ольга полетела вперед и первой взбежала на холм, в березовую рощу, где в высокой шелковистой траве, опустив чашечки, стояли крупные лесные колокольчики и только и ждали — вот придет в рощу Ольга.
— Милые мои колокольчики! Милая роща!
Ольга оглянулась, услышав сзади шаги, и Володя увидел в глазах у нее синеву колокольчиков. Они сели на краю рощи, стараясь не помять цветы, и, пока Васюта с Шуриком бегали по лесу, говорили о самых обыкновенных вещах, снова о Гале, о книгах, о школе.
— Когда я кончу училище, пусть меня пошлют работать в далекую-дальнюю область, — говорила Ольга.
— Почему ты надумала уехать далеко? — спросил Володя.
— Интересно! Приеду куда-нибудь, где еще нет филармонии, и буду пропагандировать музыку… Володя, а ты хочешь побывать на Курилах?
Володе не приходила в голову мысль о Курилах.
— Да, — сказал он, — обязательно надо побывать.
— И на озере Севан. Верно, Володя?
Внизу, под холмом, голубая Волга. Высоко в полуденном небе стоит жаркое солнце, льет на Волгу серебряный ливень лучей, Волга сверкает лазурью и светом. От блеска больно глазам.
— Какой день! — сказала Ольга. — Я, наверное, никогда не забуду этот день!.. Я умею летать! — вдруг закричала она и, раскинув руки, побежала с холма вниз, к Волге.
— Матросы, купаться! — позвал Володя.
Белый платочек Ольги уже мелькал в воде, когда Васюта и Шурик с визгом кинулись в реку. Володя стоял на берегу, как часовой. Он не решался лезть в воду, пока «матросы» ныряли. Васюта, зажав пальцами уши и нос, бросался вниз головой и с посиневшим лицом и выпученными глазами, словно пробка, вылетал из воды, плевался, жадно дышал, и снова его тянуло на дно. Беленький, тоненький Шурик неуклюже барахтался: он плашмя кидался на воду, вскидывая вверх длинные руки, захлебывался и беспрерывно визжал:
— И-их! Их!
«Беда мне с ними! — думал Володя. — Начнут тонуть — и не вытащишь».
Эти полчаса, пока два сорванца безумствовали у него на глазах, Володя весь истомился. Ольга плавала себе и плавала в сторонке, а он боялся тронуться с места.
Но вот сверху показался теплоход дальнего следования. «Ну, уж такой случай я не пропущу ни за что!» — подумал Володя. Он вложил в рот два пальца и засвистел на всю Волгу. Белый платочек взял курс на берег. Володя свистел и свистел. Наконец и Шурик с Васютой, лязгая зубами и встряхиваясь, как щенята, вышли на песок и сели погреться на солнышке.
— Теперь моя очередь, — сказал Володя.
Он с разбегу прыгнул в воду и поплыл. Теплоход все ближе, вот уже рядом, вот нарядная палуба медленно проходит мимо, чьи-то лица смеются Володе, сердце колотится, замирает.
— Володя! Назад! — услышал он с берега испуганный крик. Огромный вал с растрепанным гребнем ударил его в грудь, поднял, швырнул, а над головой замахнулся новый вал…
Когда волны утихли, Володя, раскинув руки, лег на спину. Волга все еще колебалась и тихо качала его. Высоко в небе летел невидимый самолет, оставляя позади себя серебряный след.
«Этот день я, наверное, никогда не забуду!» — вспомнил Володя, засмеялся и поплыл к берегу.