В больнице Петю Брунова выдержали ровно десять дней, хотя уже на третьи сутки он чувствовал себя здоровехоньким и лишь посмеивался над синяком на плече.
Но доктор прописал электризацию, гимнастику руки и прочие процедуры. Пришлось отлежать в палате положенный срок.
В одно весеннее утро, когда клейкие листья тополей, словно помазанные зеленым лаком, блестели на солнце, из садов по всему городу тянуло ароматом одевшихся в белый цвет яблонь и вишен, а магазины уже по-летнему распустили над окнами полотняные шатры, Петр вырвался наконец из больницы.
— Не форси, поаккуратней с рукой-то! — крикнула на прощанье сестра.
Петя так наскучался в больнице, что бегом бы из нее побежал, если бы солидность позволяла бежать на глазах у курносенькой сестрички, глядевшей на него с крыльца. Проходя мимо стройки, Петя для пробы своротил с места бревно. Рука и не почувствовала! Петя свистнул, вскочил в проходящий трамвай и поехал домой, в общежитие. В комнате Петя никого не застал — все на работе, всё по-старому, и лишь одну новость заметил: соседняя с ним койка свободна. Петя вспомнил: сосед собирался жениться и уйти из общежития.
«Оженился, значит, без меня. Долго же я проболел! — удивился Петя. — А дядя Миша, видно, никак не решится подобрать нового жильца».
Петя знал, что дядя Миша, хотя и старший по комнате, ни за что не согласится на свой риск принять человека в их сжившуюся компанию.
«Ладно, нынче обсудим», — весело думал Петя. Его все веселило сегодня: утро, солнце, лужайка в золотых одуванчиках под окном общежития. А лишь Петя подумал, что на вечер условлена встреча с Екатериной Михайловной, сердце взялось выстукивать частую дробь.
Екатерина Михайловна велела называть ее Катей.
«Ведь мы с вами ровесники», — сказала она и поставила в банку на больничной тумбочке Пети охапку черемухи. Черемуха стояла над Петиной кроватью и сыпала на него, как дождь, лепестки.
«Катя! Ка-тя! Какое имя приятное! Наберусь нынче смелости, скажу: „Здравствуй, Катя!“».
Оборвать для нее одуванчики? Всю лужайку вот так и отнес бы!
Но до вечера долго. Петя принялся за дела. Заглянул в свою тумбочку — хоть шаром покати. Надо сбегать в магазин купить хлеба, сахару, чаю. Но раньше всего надо написать в деревню письмо.
«Дорогая моя мама и братишки Сережа, Андрюша и самый младшенький, Костенька! Я жив и здоров. Завтра мне предстоит приступить на заводе к одному важному делу», — писал Петя и, закончив письмо, вспомнил, что так и не рассказал об ушибленном плече.
«Ну и ладно! Не к чему им об этом и знать!»
Он надумал идти в баню. Сегодня день удовольствий. Ванны, которыми его угощали в больнице, Петя ни во что не ставил. Баловство одно эти ванны! Он любил помыться в парной, похлестать спину веником, вылить на себя шаек двадцать горячей и холодной воды.
Решено: баня так баня!
Домой Петя возвращался, промытый чуть не до самых костей, в счастливейшем состоянии духа. До условленной встречи оставалось каких-нибудь три часа.
Но у входа в общежитие, на той желтой лужайке, которую Петя хотел подарить Кате Танеевой, он увидел такое, что сразу испортило ему настроение. На скамейке, сунув руки в карманы, сидел вразвалку парень с таким видом, как будто хотел показать: «Плюю я на все!» — и действительно, не спеша сквозь зубы плевал, а под ногами у него стояли на высоких стебельках яркие, невиданно свежие одуванчики.
— Что ты? — спросил Петя, узнавая в парне Алешу Стрелина.
Да нет, он его не узнал! Алеша Стрелин, с которым Петя часами возился в школе передовиков и, может быть, спас от увечья, развалясь на скамье, с тупым равнодушием глядел на него и даже не шевельнулся, когда Петя подошел.
,— Ты что?
— Иди куда шел. Не задерживайся, — ответил Стрелин, растягивая губы в злую усмешку.
— А я тебя спрашиваю…
Петя замолчал. Что-то такое угрюмое разглядел он в лице этого парня, что понял —. угрозами не возьмешь. «Погоди, я приведу тебя в норму!» — подумал Петя.
— Алешка! А рука-то у меня хоть бы что! — беззаботно воскликнул он и, схватив Стрелина за ворот гимнастерки, с силой встряхнул и поставил на ноги. Он крепко держал Алешу за ворот и, смеясь, приговаривал: — Смотри, ничуть не повредилась рука. Только здоровее после гимнастики стала!
А сам думал, глядя в серое, с опущенным ртом лицо Стрелина: «Да что с тобой, парень?»
— Отпусти!
Петя отпустил. Минуту они постояли молча. Алеша тяжело дышал.
— Идем чаю напьемся, — позвал Петя. — Я любительской колбасы полкило купил. Закусим. Идем!
Он пошел вперед, не оглядываясь, зная, что Стрелин не может не идти.
— Ну, говори, что с тобой? — спросил Петя, собрав на стол чай.
Он с удивлением и жалостью заметил отросшие волосы Алеши, грязную шею и весь его запущенный вид.
— Или нет, сначала поешь. Или лучше сразу скажи. Чаю после напьешься.
— Чего говорить? — не поднимая глаз, ответил Алеша. — На выгонку меня. Увольняют с завода.
— Что-о-о? Алеха, ты врешь!
— Правду говорю.
— Кто увольняет?
— Она. Товарищ Танеева.
Если бы Алеша кинулся в драку, Петя поразился бы меньше, чем услышав эти слова.
Катя Танеева, милая Катя с черной челкой, Катя, которая принесла ему в больницу охапку черемухи и которую сегодня в шесть часов вечера он будет ждать на остановке трамвая возле бульвара, увольняет Алешу с завода!
— За что?
— Бездушная. Вот за что.
— Погоди припечатывать. Рассказывай.
Обида и ухарство перемешались в рассказе Алеши, в каждом слове сквозила враждебность к Танеевой, но Петя ясно представил, что было.
В тот день, когда со станка Алеши вырвалась скалка и Петя упал навзничь на каменный пол. Алеша от страха забился в штабеля покрышек в браковочном цехе. Там его насилу разыскали к концу дня.
После аварии Алешу сняли со станка а поставили подсобным рабочим. Алеша пал духом. Стыдно глядеть на станки, встречаться с людьми, все противно и скучно.
Екатерине Михайловне то и дело приходилось отчитывать Алешу — так он плохо работал, а он в ответ только щурился ей в лицо да смеялся.
Вчера произошел такой случай. Крючки подвесного конвейера, загруженные браслетами, проплывали мимо станков, а Алеша, вместо того чтобы снимать с них браслеты и развешивать возле сборщиков на стойках, забыв обо всем, без дела стоял у окна.
Там его и застала Екатерина Михайловна.
— Ты опять стоишь, Стрелин? — в раздражении крикнула она.
Он обернулся:
— А вы всё подсматриваете?
Не поладить ему с этой инженершей, все равно пропадать! Он сунул руки в карманы, небрежно навалившись спиной на стекло. Стекло треснуло, со звоном полетели осколки. Алеша метнулся и, сам не помня, что делает, вспрыгнул на стоящую поблизости электротележку и погнал вдоль цеха. Куда он собирался на ней убежать?
— Стой! Стой! — кричала Екатерина Михайловна.
Налетит на станок, разобьет, покалечит человека, покалечится сам!
Электротележка со звоном пронеслась вдоль сборочного цеха, свернула за угол, влетела в заготовительный цех и врезалась в тюки прорезиненной ткани.
Спустя минуту, бледная как бумага, вбежала в цех Екатерина Михайловна.
В конце концов все обошлось благополучно, никто не пострадал. Счастье, что тележка врезалась не в машину, а в тюки.
— Ну и выгоняйте! — сказал Алеша, увидев Екатерину Михайловну. Он уже чувствовал, что она добивается этого.
— Да, больше не буду терпеть безобразия! — сказала Екатерина Михайловна и сейчас же написала заявление на имя начальника цеха с требованием уволить Стрелина.
— Теперь куда я? — сутуля спину, спросил Алеша, но, словно испугавшись участия, тряхнул вихрами и рассмеялся: — И без вашего завода обойдусь! Эка невидаль! Вот поем да пойду.
— Куда ты пойдешь? Кто у тебя есть?
«Катя, Катя, как же это так?..» — грустно думал Петя.
— Мне сегодня в ночную. А я и не подумаю являться, — говорил Алеша, уплетая, не смотря на свои горести, за обе щеки ситный с колбасой. — Стану дожидаться, пока уволят! Сам уволюсь… Если бы к станку не привык, мне и горюшка мало.
«Когда ты успел привыкнуть, Алеша, к станку? И дня за ним не стоял». Петя, конечно, не высказал вслух свои мысли. Он ломал голову: как найти выход? Неужели Катя забыла, что парень один-одинешенек?
Петя встал и, посвистывая, подошел к окошку.
Солнце передвинулось к западу, тень трехэтажного дома лежала под окнами, одуванчики скучно свертывали на ночь цветы — лужайка погасла.
Петя вспомнил, что до шести часов не так далеко.
— Согласен поговорить по-комсомольски? — спросил он, подходя к Алексею и прямо глядя в его голубые, сразу чего-то испугавшиеся глаза.
Алеша тоже встал и застегивал воротник гимнастерки, не попадая в петли.
— Поговорим. Я согласен.
— Хочу за твой станок поручиться своим комсомольским словом.
Стрелин опустил глаза, и Петя увидел, как на виске у него бьется тоненькая жилка.
— Алеха! — вдруг закричал Петя. — Ну повезло нам, Алешка! — Он подтащил его к койке с пустой сеткой: — Аккурат для тебя! Переселяйся. Для тебя по заказу место приготовлено. Наш дядя Миша такого как раз жильца и поджидал. Ах ты, дуй тебя горой, какой удачливый парень!
И, схватив кепку и на ходу надевая пиджак, Петя выбежал из комнаты. Впрочем, через секунду он вернулся.
— Собирайся в баню! Отскреби с себя к смене грязь, лохмы свои постриги! Да смотри плевки позабудь! Я за эти плевки…
Уговорить коменданта большого труда не составило. Не все ли равно коменданту, кто будет жить на освободившейся койке! Но, подъезжая к заводу, Петя все больше чувствовал беспокойство. Если бы встретить Екатерину Михайловну! Вместо трамвайной остановки они могли и здесь повидаться.
Ее не было, и Петя вошел в кабинет к начальнику цеха.
— Брунов! Здорово, голубчик!
— Товарищ Тополев! Федор Иванович! Я к вам с просьбой. Поддержите, Федор Иванович! — без передышки выпалил Петя.
Тополев трубкой указал Пете на стул:
— Садитесь, Брунов. Я уже поддержал.
— Как так? — удивился Петя. — Я по личному вопросу, Федор Иванович!
— Какой же это личный вопрос? — возразил Тополев, принимаясь, как всегда во время разговоров, выколачивать трубку, которую не столько курил, сколько набивал табаком и выколачивал. — Дело общее, товарищ Брунов. Мы здесь все вас заждались. Завтра выйдете — завтра и начнем.
— А! — понял Петя.
Тополев набил трубку, зажег и, высоко, подняв черные дуги бровей, усмехаясь, сказал:
— Вы что же, как будто и не обрадовались? А мне говорили, что рветесь… Ну, выкладывайте, в таком случае, свой личный вопрос.
— Федор Иванович… Всей душой рвусь испытать механизм Павла Афанасьевича Новикова. Да загвоздка одна поперек дороги встала. Товарищ Тополев, верните Стрелина на станок! Комсомольским словом за парня ручаюсь!
Тополев пыхнул из трубки дымом и сквозь белое облако молча смотрел на Петю.
— Если Стрелина за ворота… не знаю, как и быть, Федор Иванович! — Петя ударил по коленке стиснутой в кулак кепкой, сердито запихал в карман. — Не знаю, как…
— Здесь Путягин приходил. Путягин считает: вы, товарищ Брунов, рановато на станок поставили Стрелина. Не доучил, может? Оттого и авария.
— Всего наговорят, Федор Иванович. Вы комиссию слушайте. Комиссия зря не скажет. Доучил, Федор Иванович, знаете сами.
— Жалуются на него. Дерзок. Ленив.
— Дак ведь комсомольским словом за парня ручаюсь! Обязуюсь поднять!.. — стуча себя в грудь кулаком, говорил Петя, не спуская взгляда с начальника цеха, ища ответа в его синих, глубоко посаженных под черными бровями глазах. — Ну спасибо! Не пожалеете, Федор Иванович! — вдруг закричал он, вскакивая со стула.
— Брунов, я пока ничего вам не ответил, — усмехнулся Тополев.
— Ответили, товарищ Тополев. Понял! А насчет завтрашнего… Готов к бою и к победе! Прощайте, Федор Иванович!
Он вылетел из кабинета начальника, обливаясь холодным потом. Прямо перед его глазами на стенных часах стрелка показывала без трех минут шесть. Первое свидание за всю двадцатитрехлетнюю Петину жизнь!
На трамвайную остановку возле бульвара, который одним концом уходил к Волге, другим упирался в театр, где всегда было шумно и людно, бойко торговали мороженщицы, где, должно быть, сегодня была назначена не одна первая встреча — столько девушек и ребят вслед за Петей соскочило с подножки, едва остановился вагон, — на эту трамвайную остановку он попал, когда стрелка уличных часов показывала половину седьмого.
— Уф! — сказал Петя и провел ладонью по взмокшим волосам на лбу.
Он не стал метаться из стороны в сторону. Все равно Кати не было.
Петя простоял на остановке ровно час и пошел домой.