Какой-то сгусток мистики: говорящие камни, второе дно, щекотливые водолазы, магические болота… Шеф-редактор «РП» Игорь Мартынов погружает и погружается в природный саспенс на берегах Плещеева озера. Уроки самобытного эскапизма. При участии истых фенологов.
…Пока мы там жмемся и щемимся в каменных джунглях, пока блуждаем среди проводов и антенн, чипированы вдоль и набекрень, вовсю распознаны, так что пробу ставить некуда, — есть такие места, рукой подать, где встретят в альтернативной первозданности высокая грива, звонкая борина, слепая елань. То чуфыкнет косач-токовик, а то сорока дрикнет. Вот понесся на широких махах молодой переярок за пугливым русаком… Русак выделывает скидки, но переярок исхитряется взять след не по скидкам, а прямо по воздуху, верхним чутьем… Пришлепнулся русак к осине на куртинке, возле тинистой бездны, переводит дух. Но и рассупониться нельзя, надо ковыль-ковыль, уносить лапы, не то не миновать загрыза… Так удирал он, и морился, и увертывался… Под помах листопада, по желтым, красным да шершавым взлобкам.
Подбираю слова к этой осени, к фатальной стагнации леса. Внедряюсь в новый словарь, в туманный бор диалектизмов налегке, без запаса, смутно чуя и чая, что только так и уйти от загрыза волчьим хроносом. Запутав скидками следы, растворившись в дремучих говорах, в непроглядных чащобах отчего края — уж если решено отечества не покидать.
Началось с Пришвина, с его потайных дневников, раскрытых наугад. Они не раскрылись, но разверзлись, явив глубь тем бездоннее, что непредвидена. Старичок-простачок фенолог Михал Михалыч с доброй лысиной в плюшевой опушке, автор школьных пасторалей куда-то слинял — из дневников смотрел стальным зрачком, через мушку прицела, тертый вольный стрелок, в чьем патронташе, без сомнения, достанет серебряных пуль на самые серьезные разборки с наступающей сворой: «Что же такое эти большевики, которых настоящая живая Россия всюду проклинает, и все-таки по всей России жизнь совершается под их давлением, в чем их сила? В них есть величайшее напряжение воли, которое позволяет им подниматься высоко, высоко и с презрением смотреть на гибель тысяч своих же родных людей, на забвение, на какие-то вторые похороны наших родителей, на опустошение родной страны. Воцарился на земле нашей новый, в миллион более страшный Наполеон, страшный своей безликостью. Ему нет имени собственного — он большевик. Большевики — это люди обреченные, они ищут момента дружно умереть и в ожидании этого в будничной жизни бесчинствуют».
Они не вывелись и не перевелись, в своем безликом большинстве, гонят и давят той же главной песней «на миру и смерть красна», суля оптовый рейс в парадиз: «Главный кадр безбожников вышел из семинаристов… С самых разных противоположных сторон жизни поступают свидетельства в том, что в сердце предприятия советского находится авантюрист и главное зло от него в том, что “цель оправдывает средства”, а человека забывают».
Им повезло еще, что охотник ушел с ружьем в леса, предпочтя разряжать стволы в глухарей и лисиц. Этот уход — как выход. Вот придут за тобой, а тебя и след простыл. В леса ушел, на охоту. Куда ушел? То ли к высокой гриве, то ли к елани слепой — поди знай… «Приютит земля родная, даст мне, молодцу, покой»…
Который раз вот так: упрешься в, казалось бы, финальную стену, в окончательный вроде тупик. Но ткнешь ее, как Буратино носом очаг, — а стена-то картонная. А за ней другие дебри, иная лексика, новые имена. Пожалуй, поживем еще, помучаемся. Дневников накопилось на 18 томов, для их схоронения были изготовлены оцинкованные ящики в человеческий рост, чтоб зарыть перед обысками. «За каждую строчку моего дневника — десять лет расстрела», — приговаривал автор.
В 1925 году Пришвин приехал в Переславль-Залесский и поселился в усадьбе «Ботик», куда его по знакомству устроил директор музея Смирнов. Дикий лес начинался сразу за «Ботиком». Это был мистический, как записал Пришвин, переход из убийственной реальности в неподотчетный свободный мир: «Как художник, я страшный разрушитель последних основ быта (это мой секрет, впрочем): я разрушаю пространство и говорю: “в некотором царстве”, я разрушаю время и говорю: “при царе Горохе”. Совершив такую ужасную операцию, я начинаю работать, как обыкновенный крестьянин-середняк, и учитывать хозяйственные ценности, как красный купец. Этим обыкновенным своим поведением я обманываю людей и увожу простаков в мир без климатов, без отечества, без времени и пространства.
— Освежились, очень освежились! — говорят они, прочитав мою сказку.
И платят мне гонорар».
Отныне он становится Берендеем и зовет себя только так. Пусть местные принимают за кого-то другого. «Стучат в калитку. Я из форточки: “Кто там?” Тонкий женский или детский голосок: “Здесь живет литер… атор?” Я переспросил: “Писатель Пришвин?” Ответ: “Сейчас посмотрю”. И, видно, читает вслух по записке: “Дом Пришвина, Литер Атор”. Спус-каюсь вниз, открываю калитку. Входит во двор здоровенная девица: “Вы Литер Атор?” — “Я сам”. И она пригласила меня читать на вечере Куркрола при МТП. “Не знаю, — сказал я, — не понимаю даже, что значит Куркрол”. — “Товарищ Атор, — изумилась она, — как же это вы не знаете? Куркрол — это курсы кролиководства”».
Самое время пойти по следу Берендея, по расплывчатым стопам. Доступно ль, а главное, все еще годно ль для эскапизма?
…Автодорога Нагорье—Берендеево огибает озеро с запада. Уперся в шлагбаум — дальше природоохранная зона, на машине к берегу путь заказан. Спешившись, углубляюсь в перелесок, прислушиваюсь. Хоть бы кто чуфыкнул, хоть бы кто дрикнул… К осинке б кто пришлепнулся… Нет, стабильная тишина. Только отлетевшие листья фланируют бесшумно, как диверсанты-парашютисты. И в этой оглушительной тишине — внезапно женский голос. Где-то совсем рядом! Не расслышал, что сказала, но уловил назидательную интонацию, даже, кажется, немного насмешливую! Затаился, мониторя заросли, пролысинки и приболотицы. Тишина! Но только лишь сдвинулся с точки — опять женский голос: «ВЫ УШЛИ С МАРШРУТА!» Прямо из кармана! Невыключенный навигатор обращался ко мне звонким всероссийски известным голосом Оксаны.
Она права: я ушел с маршрута. Ибо для прохода в особую охра-няемую зону надо сперва приобрести билетик за 212 руб-лей. Касса находится там, где на берегу «самого мистического озера России» (согласно китайскому рейтингу) возлежит самый мистический его объект, «Синь-камень». Известен в первую очередь своим неизвестным происхождением. И тем еще, что меняет дислокацию без всякого вмешательства человека, а пользуясь лишь сверхъестественными силами. Разумеется, камень употребляется в качестве важнейшего туристического объекта. Если ему что-нибудь поднести, вроде тех же денег или украшений, желательно ювелирных, то и в ответ можно что-нибудь получить: жениха, красоту или те же деньги, в геометрических прогрессиях.
Подход к камню возможен только через крытые ряды сувенирных лавок, где кроме осколков камня можно подкупить валенки, фату или украшения, но такие лучше камню не подносить, мало ли куда в ответ пошлет.
По мере приближения к объекту все отчетливее проступает диалог на повышенных тонах:
— Чувак, ну ты отдай кулон. У тебя и так их овердофига.
— После вчерашнего не варик. Ты мне весь вайб сломал. Зачем крестик золотой спер, спекулянт?
— Чё ты гонишь? Это паль! Где проба, где пруф?
Юный мародер, сидя на перевернутом ведре, вонзает саперную лопату в окружающую мистический камень глину. Камень совсем недавно, говорят, был в человеческий рост, а теперь по неведомым причинам почти полностью удалился в почву, оставшись над ней всего на какие-то сантиметров тридцать. Вот тут и выясняется, почему он так поступил.
— Кринж-то какой! Стыдобища! — негодует «Синь-камень». — Уговор был? Культовые артефакты не трогать. А также амулеты, талисманы, фетиши. Как я без них работать буду? Оживотворять? Давеча Хамид из Катара с молодой Джамилей приходили, поднесли Шедай Хай. Куда дел?!
— Чё ты такой токсичный… Тебе еще поднесут.
— Надоело вас донатить. Я этой зимой, может, совсем с глаз долой уйду.
— Откопают. Или другой притащат, с берендеевских болот. Там у Волчьей горы таких, как ты, овердофига. Кулон отдай, а?
…Удаляясь от сувенирных развалов обилеченный, я попытался зайти в мистическую тему с организованной стороны, через краевые ресурсы.
Гид по легендам Плещеева озера Ирина ответила электронно, что тема ее экскурсии настолько недетская, что пионерам категорически противопоказана.
А розовощекий сотрудник дирекции национального парка Сергей Александрович с офицерской выправкой отрезал, что мистикой дирекция не занимается, только конкретными делами. И действительно, согласно его аккаунтам в соцсетях Сергей Александрович полностью сосредоточен на обслуживании переславских маралов, панты которых в концентрированном виде считаются наипервейшим эликсиром молодости. И вот почему, выходит, у Сергея Александровича такая выправка и такая розовощекость.
Но зато поводырь под ником «Эфирный двойник» откликнулся. Излучения «эфирного двойника», согласно эзотерике, выступают за пределы организма на несколько сантиметров. Когда мы встретились в назначенном месте на тропе во сосновом бору, из переславского «эфирного двойника» много далее сантиметров выступало излучение перегара, весьма нежданного в сей полуденный час.
По территории экобазы шли мы мимо экологических чумов, палаток, землянок — живи не хочу. Так и вышли к причалу.
— Мы предлагаем погружение в легенду. — «Эфирный» махнул в сторону водной дали. — Известно, что у нашего озера имеется второе дно. Значит, надо действовать, а не сидеть на берегу, сопли жевать. Организуем в известных только нам местах погружения. Там после первого дна, на рубеже второго, встретят дружественные спелеологи, покажут, что к чему. Можно и зимой: на снегоходах к центру озера, к заранее пробуренной проруби. У нас особая фишка: по ходу тура предлагаем доп. опции, нервы пощекотать. Областные дайверы выполняют специальные подплывы в пугающих костюмах древних рыб, как мы их себе представили…
Вспомнилась история про черноморскую банду спасателей. Дело было, как водится, в лихие девяностые: эти спасатели сговорились с водолазами, чтобы те хватали за ноги проплывающих курортников и тащили на дно. А спасатели утопленников спасали, кое-кого даже откачивали, но в любом случае получали премиальные и делились с водолазами. А потом утопили хозяина консервного завода Пачулию и в ответ были разоблачены и законсервированы, причем в прямом смысле.
— А вдруг нервы у экскурсанта совсем сдадут? От щекотки?
— И что? Сидеть сопли жевать, не закалять нервы на практике? Вы-то какой тур выбрали?
— С щекоткой или без?
— Все расписано до декабря, на НГ вообще аншлаг. Так что лучше прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик. Гидрокостюмы найдутся на базе. Дежурные спелеологи всегда на подхвате. Ну что, сунемся?
И «эфирный двойник» изобразил ныряющего с пирса. Сидящие на пирсе кошки посмотрели на него безразлично. Они видели эту пантомиму явно не впервые.
Хорошо ему. У него двойник есть. Можно вот так, с бухты-барахты, на дно залечь. А я только на себя могу рассчитывать. Кто иной найдет тропу Михаила Пришвина? Кто повторит финт Берендея? Нет, товарищ «эфирный»! Рано мне заныривать, есть еще на поверхности дела.
Я вырулил на автодорогу «Нагорье» и взял курс на Берендеево. И не только потому, что берендеевские древние болота считаются магической сердцевиной региона, а может, и мироздания как такового. Но, во-первых, потому, что там живет — вроде бы еще живет? — Ангелина Петровна Финошина. Ведь с кем бы ни завел я разговор в Переславле на потусторонние темы, все в один голос посылали меня: «Вам надо к Ангелине Петровне!»
— Как же я найду ее, адрес-то у нее какой?
— Зачем адрес? Ее там и так все знают.
В 1926 году Пришвин по заданию «Рабочей газеты» отправляется из Переславля в Берендеево, писать очерк «Торф». Он едет по «неблагоустроенной грунтовой дороге, на которой развалилось немало телег, а сколько поотлетало колес, и не сосчитать». Шоссейный путь позже будет назван «уездной стройкой века». Век спустя на выезде из Переславля в сторону Берендеево водителя озадачит обилие автосервисов с подвешенными, как беспомощные тушки, ТС без колес. Холодком дурных предчувствий обдаст водителя. И по мере углубления в берендеевский район худшее подтвердится: дороги как таковой нет, ибо единственное отличие от прилегающих лесов того, по чему приходится передвигаться, — это отсутствие деревьев. Да кое-где хаотично наваленная крупнокалиберная щебенка намекнет, что стройка века рано или поздно продолжится, перерастая в стройку тысячелетия. Иной раз мимо автомобилей, двигающихся в пешеходном темпе, пронесется веселый желтый «пазик» с наклейкой «ДЕТИ». Но не стоит обманываться. Эти «пазики» одноразовые, ибо после каждой поездки до/из школы их подвешивают в автосервисах для замены подвески. Зато у детей берендеевского района это единственный доступный аттракцион, не считая собственно болота.
Чем, кроме мистики, объяснить, что в Берендеево так и не проложилось дорог (кроме железной) и мир его затерян, как пять тысячелетий назад, когда здесь, на берегах усохшего озера, пили лосиную кровь и молились каменным идолам древние берендеи, хранители ведической веры?
Если машина все-таки осилит дорогу, в Берендеево не составит труда найти Ангелину Петровну Финошину. Каждый подскажет, как проехать-пройти.
За аккуратным палисадником одноэтажный дом, стучусь в окошко.
— Это кто скребется? — Ангелина Петровна, тяжело опираясь на палочку, выходит на крыльцо и тут же приглашает в дом, хотя я совсем не успел представиться. У нее короткая стрижка и строго-внимательный взгляд учительницы. А так и есть: сорок лет она преподавала географию в берендеевской средней школе.
— Кто тебя прислал? — спрашивает Ангелина Петровна строго.
— Наталья Борисовна.
— Откуда?
— Из музея «Ботик Петра».
— Я с ними особо не старалась, с «Ботиком» этим… Садись, говори, зачем пришел.
— Вы все знаете про тайны этих мест и про берендея Пришвина, про его особые маршруты.
— Погоди-ка. — Ангелина Петровна идет к массивному учительскому столу, берет стопку литературы.
— День села недавно был, тоже приходили, спрашивали, я их консультировала.
Ангелина Петровна садится на диван, разворачивает конспект, смотрит на руки:
— Чеснок сегодня сажала, поэтому вся грязная. Зять Славка собирался помочь, да я сама управилась.
В серых глазах учительницы вспыхивает хитрая радость от удачно провернутого дела.
— Итак, мною написано три книги. «Путешествие в чудесный мир Михаила Пришвина», про все наши походы с учениками. Вторая — «Загадочна и таинственна страна берендеев». Тут все легенды собраны, иллюстрировали мои ученики. «Народные промыслы в краю берендея» — третья. Как мне сказали в издательстве, книга с изюминкой. Спрашивали еще, готовы ли новые материалы. Материалов до фига. Мне только нет больше времени… Так, значит, ты от дома Берендеева? — внезапно спросила Ангелина Петровна. И, не дожидаясь ответа, продолжила: — Я когда приехала сюда из Гаврилов-Яма — сама я гаврилов-ямская, — мне дали 9-й «В». Это сейчас в классе по три человека, а когда я приехала, в 1963 году, народ не расползался во все стороны. И мы первым делом с классом поехали на лыжах в Купань, где Михаил Пришвин во время войны жил. Я кандидат в мастера спорта по лыжам, а еще инструктор-методист самой высокой категории. У нас существует такое правило: сходил в поход — напиши потом подробный отчет. Летом опять туда отправились, обошли Плещеево озеро, посетили Купанское, где было торфпредприятие. А дальше так и пошло. Куда Пришвин, туда и мы. Он в Талдом — мы в Талдом. Он на Север — мы на Север. Водила группу и в Хибины, и в Норвегию. Он в Крым — и мы в Крым. Тем более мы денег никогда не тратили, а зарабатывали. В Крыму розу собирали под Севастополем две недели, в селе Отрадное. Заработали и поехали по всему Крыму, с востока на запад.
Ангелина Петровна извлекает из ящиков стола стопку потертых кондуитов, листает. Черно-белые фотографии и карандашные рисунки чередуются с каллиграфическими рукописными отчетами. Дневники наблюдений. «Не ты первый, — обращаются ко мне с расплывчатых снимков мои ровесники, ученики 70-х. — Уже мы всеми тропами берендея Пришвина прошли, каждый шаг его знаем, тебе тут ловить нечего».
— Я эти отчеты из школы забрала, они под лестницей валялись, воровать стали. Когда я начинала все эти путешествия, мне можно было ехать куда хошь. Мы в Крым приехали, к нам подходят, говорят: чтобы через двадцать минут вас тут не было. Только я им показала свое удостоверение — сразу руки по швам. Чем помочь? Куда поселить? Таких, как я, инструкторов-методистов на весь Союз всего восемь было. Я же проводила первый космический урок на всю Россию. В другой раз практику делали на Северном Урале, а «дятловцы», группа Дятлова, они с другой стороны тогда шли. Нам просто надо было на Северный полярный круг. Потом из пединститута приезжает преподаватель: «Мне надо все знать по Северному Уралу». А у меня урок. Он говорит: ничего, я в классе посижу. Я говорю: у меня тема «Антарктида», что тебе такую стужу слушать? А после урока он мне стихотворение протягивает: «Вулкан и ребус, станция “Восток”. Как незаметно промелькнул урок». На Антарктиду мои ученики ходили. Володя Фровицын взял себе прозвище Владеяр, с концертами везде выступает. А жена его Валентина, тоже наша, берендеевская, была в тайной экспедиции «Метелица» в Антарктиде. Когда все в полном изнеможении свалились, Валентина включила запись, песню мужа своего Владеяра: «Метелица, моя метелица, а мне опять не верится, почто ушла в торосы и снега? Пусть льдина не расколется, пингвин пусть посторонится, в прекрасные твои взглянув глаза». Воспряла духом экспедиция.
Начинаю улавливать методы берендеевской школы. И они, безусловно, идеальны. Учитель почти не задает вопросов, а если и задает, то не ждет, не требует ответов, сам все рассказывает. И чуть что — рюкзак за плечи и в путь.
— Когда в поход ходили, все занимались своими делами. Таня Звонарева вязала варежки, а потом в конце похода разыгрывала, кому достанутся. Женька Суховеров всегда с гитарой, бывало, суп в пять утра варит и уже поет, в юмористическом виде: «Хрущев Никита ростом был с аршин, но дел великих он немало совершил: при нем пахали целину, при нем летали на Луну и лучшим другом стал великий вождь У Ну»… У нас, у туристов, как заведено? Если ты зашел на гору, там всегда есть кладка, и под камнем найдешь записку от предыдущей группы. Ты эту записку забираешь, оставляешь свою. И вот кладу я записку, смотрю, а Женька Суховеров тоже что-то под камень сует. Я говорю: ты чего суешь? «Ангелина Петровна, я ложечку из дерева вырезал». И потом всегда ложечки оставлял. А вот Сашка Бакаев — первооткрыватель стоянок первобытного человека у берендеевских болот. Археологом стал, приезжал с институтом, еще 28 стоянок открыл. На Волчьей горе место силы искал.
— Нашел?
— На этой Волчьей горе жила бабка, которая все знала. К ней целыми электричками приезжали. У бабки побываешь — болеть не будешь. Исцеляла, прорицала, ворожила… Возле каменных идолов изба ее была. А с ее сестрой я в одном доме жила, там, у станции, в многоквартирном. И все боялись ее, говорили, она порчу навела. Потому что, как только она в этот дом въехала, в каждой квартире кто-нибудь да умер. А я им говорю: да у вас за домом станция электрическая. И рядом линия электропередач. Вы тут все излучением опутаны. У меня тут куры все сдохли, поэтому сбежала от вас. А вы говорите «порча».
Ангелина Петровна еще раз глянула на мою визитку:
— Ну что, Игорь Мартынов, рассказывай, зачем пришел.
Я понял, что пора закругляться. Да тут и зять Славка объявился, молвил настороженно: «А я думаю, что за машина с мос-ковскими номерами притаилась».
…После железнодорожного переезда я припарковался на обочине. Выключил в смартфоне навигатор, запустил компас. Как по Пришвину: «Сказка магнитной стрелки, заключенной в коробочку, и называется компас. Можно положить в карман эту коробочку и ходить по лесу, сочиняя новые сказки, потому что одна сказка заключена в коробочку и всегда укажет, где идешь».
До Волчьей горы, навскидку, пёхом час. А там уж как получится.
Из проезжающего желтого «пазика» школьники видели человека, по-городскому одетого, налегке уходящего в сторону болот. Но значения не придали.
Не до того.