А когда толпа собралась плотнее, то запели «Орленка».

Того самого, что «взлети выше солнца». Пионерский аналог «Варяга». И, естественно, чистые девичьи голоса сорвали «бурные аплодисменты, переходящие в овации». Меня самого поразил громкий чистый голос Сажи, напоминающий тембр Марии Каллас. Такое сопрано и в Большом театре бы не потерялось. Это уж точно. Что наша жизнь с людьми делает? Ломает невзирая на таланты, которые могли бы прославить страну на весь мир. Только кому это нужно? Правители наши все больше напильником усиленно златого тельца шкрябают, будто после них хоть потоп, хотя именно их деды сделали в прошлом веке революцию для того, чтобы такие вот талантливые девочки, как Сажи, на панели не стояли. Учились бы пению настоящим образом, а не искали клиентов на ночь. Через семь минут с начала действа мужская часть базы только что в открытую не дрочила. Многие, особенно женщины, откуда то подоставали фотоаппараты и видеокамеры, так что не я один подвизался на ниве электронной фиксации этого безбашенного перформанса. Только у меня в руках был всего лишь навороченный мобильник. Но чем больше операторов, тем лучше – у всех не отберешь, всем глотку не заткнешь. И если Орден, судя по местному начальству, американский, то стукачество в нем должно процветать по определению, что мне и требовалось. Теперь этой Майлз замять наш случай уже никак не удастся. Даже силовыми репрессиями. А это значит, что будут варианты. И возможно, даже вкусные. Майлз явила на площади свой потрепанный лик только через пятнадцать минут после начала «Марлезонского балета», когда девчонки уже начинали сдавать. Все же очень жарко. На солнце все пятьдесят градусов будут. Майлз протолкалась через толпу в первый ряд. Вот тутто я и взял ее охреневшую, то есть очень удивленную рожу в телефоне на крупный план. Майлз, молча, даже с некоторым любопытством, смотрела на все это безобразие секунд тридцать. Ровно до того момента, когда мои девчата увидели ее и синхронно повернулись к ней попами. А потом сделали ногами зарывающие собачьи движения. Этакий интернациональный знак презрения. Вот тут Майлз, вытянув губы в нитку и злобно сощурив глаза, резко развернулась и быстро ушла.