«О чем я думаю?! Почему так спокойно рассуждаю о скотче и киношных стандартах? Зачем?!

Я что, от страха с ума схожу?! Мне нельзя с ума! Мне никак нельзя с ума!»
Она тряхнула головой, прикусила губу, специально делая себе больно, изгоняя отстраненность рассуждений и испуг. Посмотрела на висящего Ивана.
Его не раздели, слава богу, но он все еще был без сознания — голова опущена, кровь залила белую футболку, светлые льняные брюки, добралась и до пострадавших туфель, оставив на них бурые брызги, но кровотечение вроде остановилось.
Один из братков вышел куда-то из комнаты, двое — один здоровый, коротко бритый, похожий на медведя, второй худой, весь какой-то мелкий — остались, устроившись за старым письменным столом, стоявшим у стены возле входа.
Как их назвать? Гоблины, шестерки, братки, быки?
Никакими человеческими именами и эпитетами Александра обозначить их не могла — не сращивались они с человеческими! Отторжение несовместимых химических элементов.

На столе стояли две открытые бутылки пива. Один — как же его все-таки назвать? «Урод» ближе всего по смыслу — отчитывался кому-то по сотовому.
Санька прислушалась.
— Да без проблем, — бубнил урод. — Ждем. Хорошо, постараемся. — Дав обещание, он посмотрел на Ивана.
«Что постараетесь? Не убить его, что ли?» — почувствовав накатывающую панику, подумала Сашка.
— Что вам от нас надо? — потребовала она объяснений, забыв про все гуровские инструкции.
— Заткнись! — рявкнул урод.
— Что вам надо?! — повторила вопрос Сашка.
— Ты, сучка, лучше хавало не открывай! — заорал здоровый и кинулся к ней так быстро и резко, что стул, на котором он только что сидел, отлетел в сторону.
Подскочив, он ухватил лапищей за подбородок, дернул ее голову вверх и, брызгая слюной, заорал:
— Ты… даже рот не разевай, а то я тебя… из-за тебя, сучка… Грыма… и манал я придурка этого… сам тебя…!!!
Из ярко выраженного матом монолога Сашка поняла, что трогать ее им запретили — ах, ах, очень обидно, извините — приказали!
Ну, она ответила! На том языке, который они понимали и исключительно на котором разговаривали, попутно отведя душу и загнав подальше накатывающую волнами панику, закончив свою речь все тем же вопросом.
— Да пошел ты… туда же, где теперь твой Грым обитается! Что вам от нас надо, козлы недоделанные?
Он ее ударил. В челюсть, кулаком — тяжелым, как кувалда, кулаком.
В голове что-то взорвалось и лопнуло, перед глазами вспыхнули яркие, слепящие веселые солнышки, взрываясь и разлетаясь на миллионы салютных огоньков.
Боль была чудовищной, Сашке показалось, что у нее повылетали все зубы и отскочило полчерепа. Но она не потеряла сознания, не закрыла глаза, только поэтому заметила летящий для второго удара кулак и нагнулась, не успев сообразить, что уклоняется от удара.
Соприкосновения кувалды с нежной девичьей челюстью не последовало.
К ним присоединился дружбан урода-переростка — повиснув на разъяренном другане.