Сначала мы и здесь старались составить ему компанию: сидели с ним, разговаривали с ним или между собой.

Сначала мы и здесь старались составить ему компанию: сидели с ним, разговаривали с ним или между собой. Иногда я готовил уроки в его комнате. Но это было уже не то. Особенно при больничной сиделке, которая все делала для дедушки. Когда дедушка услышал, что дядя Джал и мои родители обсуждают, не нанять ли сиделку на полный день, он страшно разволновался. Даже плакал и говорил: «Не надо сиделку… не надо, прошу…» По-моему, они не поняли.
   Ее звали Рекха. Мама объяснила Рекхе ее обязанности, показала как именно она должна выполнять их, с соблюдением всех правил гигиены, к которым привыкли мама и дедушка. Рекха следовала маминым инструкциям, пока за ней наблюдали. Однако мама частенько ловила ее на отступлении от правил. Обычно это касалось утки — Рекха ополаскивала утку после употребления, а полагалось мыть. Я помню, как однажды мама увидела, что Рекха, опорожнив дедушкино судно, идет на кухню за супом для него, не удосужившись дважды вымыть руки с мылом.
   — Идешь на кухню за едой с немытыми руками? — раскричалась мама. — Даже не дотронулась до мыла после туалета!
   — Аре, баи! Ну, забыла в этот раз.
   — Я уже сто раз замечала за тобой такие вещи!
   С дедушкой Рекха обращалась почти грубо, когда переворачивала его, перестилала простыни или взбивала подушки. Мама вздрагивала от ее манеры резко тереть дедушку мокрой губкой. Она часто отбирала губку у Рекхи и мыла дедушку сама.
   Чашу ее терпения переполнил горячий чай, которым Рекха обожгла рот дедушке. Мама ринулась на его крик. Я побежал за ней. Рекха уверяла маму, что дедушка закричал во сне, и все. Но мама заметила, что у дедушки странно раскрыт рот, заметила красноту и образующийся волдырь, уловила запах чая, а потом и горячий поильник обнаружила на столике за пузырьками с лекарствами.
   Рекху выставили вон. Продержалась она у нас два месяца. В те несколько дней, которые ушли на поиски замены, за дедушкой опять ухаживали мы с мамой. Он казался спокойнее.
   Рекху сменил санитар по имени Махеш, покладистый и тихий человек лет тридцати. Маме особенно нравилась деликатность, с какой он обрабатывал мазью два пролежня, которые появились на дедушкиной спине, по обе стороны позвоночника, на выступе большой кости, которую доктор Тарапоре называл подвздошной. Пролежни образовались при Рекхе, и мама ругала себя за то, что доверилась такой недобросовестной женщине.
   Когда дедушка умирал, у него вся спина была в пролежнях. Некоторые были ужасны — большие, зияющие дыры. Всякий раз при виде этих пролежней я чувствовал острую боль в спине. Комната пропахла гноем и сульфамидной мазью. Дедушка молча терпел боль. Мне хотелось, чтобы он закричал — невыносимо было смотреть, как он безмолвно страдает. Может быть, он ничего не чувствовал?
   Махеш ухаживал за дедушкой несколько месяцев. Дедушка продолжал угасать. Когда доктор Тарапоре сказал, что неизбежное может произойти уже назавтра или, в лучшем случае, через день, я вспомнил обещание.