А как же? Мне бы не хотелось быть отцом такого мерзавца.

А как же? Мне бы не хотелось быть отцом такого мерзавца. Но двоеженец оскорбил верховных священнослужителей и Панчаят, и на него подали в суд. Дело приняло такой серьезный оборот, что негодяй струсил и заявил, что готов принести формальные извинения, чтобы положить всему этому конец. Был созван Совет, на котором он должен был признать свой проступок и в знак покаяния прилюдно опозорить себя: взять пару сандалий, по одному в каждую руку, и пять раз ударить себя по голове. При всех.
   — Новенькие сандалии или старые и грязные? — осведомился Мурад.
   — Это не указано в решении Панчаята. Но дело в другом — наш комитет единодушно решил бросить вызов реформистской пропаганде и начать кампанию за строгую политику отлучения. Парсы — мужчины и женщины, — имеющие связи с иноверцами, брачные или внебрачные, должны понести наказание. Отлучение может быть отменено в случае публичного покаяния в форме побиения сандалиями.
   За столом воцарилось долгое молчание. Дядя Джал вертел свой слуховой аппарат, будто хотел, но не осмеливался высказаться. Он почти целый день в своей комнате, и только за стол садится со всеми. Он больше не ходит на биржу. Иногда, если отца нет дома, читает газеты в гостиной, но вообще старается поменьше попадаться на глаза.
   Мы с ним рассмеялись, потому что Мурад нырнул под стол, снял туфли и стал бить себя по голове. Мама сжала губы, изо всех сил стараясь не прыснуть. Но хватило ее не надолго.
   Для отца это было вершиной предательства.
   — В вопросах чистоты и скверны нет ничего смешного. Твой сын ведет себя как осел, а ты его поощряешь.
   — Я не над тобой смеюсь, Йездаа, — примирительно сказала мама, — а над этим клоуном.
   — Я просто практикуюсь, отец, на случай, если когда-нибудь придется каяться.
   Шутки Мурада очень похожи на отцовские, которые мы помнили с детства. Я помню, как давным-давно мы все ходили в храм огня на Кхордад-Саль, и потом, вернувшись домой, отец изображал увиденного в храме человека, который елозил по стенам большого зала, чмокая каждый портрет и каждую фотографию, до которой мог дотянуться губами. И помню разговоры, которые вели отец и дедушка, — о нелепости рабского следования обычаям и традициям.
   ..Дедушка умер через год после нашего переезда в «Шато фелисити». Я думаю, ему было одиноко в его старой комнате. В «Приятной вилле», где он лежал в большой комнате, у его постели всегда кто-то был.