Маму это огорчает, она говорит отцу, что это несправедливо Но Мурад завелся.

Маму это огорчает, она говорит отцу, что это несправедливоНо Мурад завелся:
   — Но я не понимаю, а где кончается священная территория?
   — Я уже говорил тебе: у дивана.
   — Но, отец, это приблизительная оценка. Так ты достигаешь лишь относительной чистоты. Я предлагаю произвести замер и нарисовать на полу линию, чтобы все мы знали где проходит граница.
   Отец снова воззвал к маме:
   — Наша вера-предмет насмешек для твоего сына!
   — А вдруг границу у дивана нарушит нечистая муха, москит или таракан? Как ты проверишь, принимали они душ или нет? Может, поместить твою горку под колпак?
   — Хватит! — Отец оттащил Мурада к противоположной стене гостиной. — Я тебе ноги переломаю, если ты без омовения подойдешь туда!
   — Начинается истерика, — засмеялся Мурад, и мне так захотелось, чтобы он замолчал.
   — Иди в душ, — негромко сказала мама.
   Мурад вышел из гостиной. Он и сейчас слушается маму, когда она переходит на тот тон, который в детстве предупреждал нас, что мы вот-вот нарушим предел допустимого.
   Отец стал жаловаться на боль в груди и попросил лекарство от стенокардии. Он сердился на себя за то, что в гневе схватил за руку этого шайтана и в результате еще и осквернился. Теперь ему тоже придется принимать душ.
   …Отец вышел из ванной и сейчас совершает кусти около горки. У него всегда значительное выражение лица, когда он молится. Кончает завязывать узлы и садится с молитвенником в деревянное кресло, которым больше никому не разрешается пользоваться, перед электрическим афарганом. Он сидит, будто изнемогая под тяжестью некоего тайного бремени. Хмурится, его лицо искажено страданием. Он не просто закрывает глаза, он зажмуривает их, щеки поднимаются, брови идут вниз, стараясь выдавить то, что его неотступно преследует. Его чтение из Авесты напоминает опровержение доказательств, протест. Он в яростной схватке