Он же называл нашу веру религией слепого фанатизма. Он сорок лет не заглядывал в храм огня.

Он же называл нашу веру религией слепого фанатизма. Он сорок лет не заглядывал в храм огня.
   — Не имеет значения. Никогда не поздно — посмотри на меня. Кроме того, вера не важна. Само звучание молитвы принесет ему мир и покой.
   Роксана сдалась, опасаясь обескуражить мужа. Она не хотела рисковать той верой в молитву, которая снизошла как благодать на него и на их дом.
   Йезад расположился у изножья постели и начал совершать кусти. Но вместо обычного повторения молитвы про себя, он возглашал вслух: «Кем на мазда! Маваите паюм дадат, хият ма дрегвао!»
   К концу молитвы Нариман затих. Бросив торжествующий взгляд на Роксану, Йезад взял в руки афарган, запустив пальцы в пакетик, извлек немного ладана и двинулся к двери. Роксана кинулась открывать ее. Йезад бросил чуточку ладана на угли, затрещало, и облачко душистого дыма заполнило дверной проем. Он поднял афарган повыше и, вспоминая, как делал отец, описал им дугу.
   Затем он поднес афарган Роксане. Прикрыв голову покрывалом, она погрузила пальцы в дым, направляя его в лицо. Проведя руками по округлым бокам афаргана, она сложила ладони.
   — Будто ангелы и фаришты парят в нашем доме, — счастливым шепотом проговорила она.
   Йезад понес афарган на балкон Джехангиру и Мураду. Те воззрились на отца с растерянными улыбками. Он не мог говорить, потому что не хотел оборвать нить молитвы, но издавал неясные звуки сквозь зубы, которые рассмешили детей. Отец явно рассердился, а мать стала показывать, как нужно поклоняться огню.
   С балкона Йезад перешел в большую комнату, покадил в каждом углу, обнес афарган вокруг дивана. Нариман закашлялся от запаха и попытался трясущейся рукой отогнать дым от лица.
   Йезад бросил на угли остаток ладана и придвинул стул поближе к дивану, чтобы прочитать Сарош Баадж.
«Кхшнаотра Ахурахе Маздао! Ашем воху вашиштем асти», — завел он, стараясь попасть в тональность.
   Нариман ответил скулящим звуком. Роксана заметила, что у него сильней затрепетали руки.
   — Папе не нравится, — одними губами выговорила она.
   Йезад отмахнулся и продолжил.
— «Па наме Яздан Ахурамазда Кходаи! Авазуни гордже кхорех авазаяд!» — пел он.
   Но чем дольше он молился, стараясь подражать звучному распеву храмовых дастурдови, тем сильнее становилось волнение на диване. Нариман твердил все те же неразборчивые слова, повторяя их снова и снова.
   — Хоть бы папа чуточку успокоился, — опять обратилась Роксана к Йезаду. — Разве ты не видишь, что его это тревожит? Не можешь чуть потише, а?
   — Ч-ш-ш, — прошипел Йезад сквозь стиснутые зубы.
   Дети, стоя за отцовским стулом, ухмылялись, не осмеливаясь засмеяться вслух.
— «Фраваране Маздаяспо Заратуштриш!»
   — Нет, нет, нет, — умолял Нариман.