Прохожу несколько шагов от «Арагви» по Столешникову вниз — и нахожу дом, который стоит на пересечении с Большой Дмитровкой. Там Чехов заказывал или покупал свои знаменитые пенсне.
Эти окуляры в тонкой оправе, которые, как известно, писатель водружал прямо на переносицу держались на специальной пружинке, а чтобы не царапать нос, там еще имелась кожаная прокладка. Сейчас так уже не носят.
Прибор был, понятное дело, дорогой, и висели стекла при этом еще и на шелковом шнурке. Заказывал их Антон Павлович вот в этом доме 13 по Большой Дмитровке, где, по-моему, и теперь располагается аптека.
«Чеховское пенсне» — один из ключевых и самых массовых образов отечественной культуры: библейская борода Толстого, задорные бакенбарды Пушкина, стриженый под ноль череп Маяковского с бешено сверкающими глазами, кудри Есенина, ну и так далее.
Однако если все эти портретные детали отсылают нас к конкретному человеку, и его особенности, то пенсне Чехова имеет более широкий смысл — это не про него конкретно, а, скорее, про «духовность», заботы о народных страданиях, судьбу русского интеллигента со всеми ее коннотациями.
У Чехова, в отличие от многих, впрочем, эти заботы о народной судьбе имели довольно прозаический характер — человек делал по несколько медицинских осмотров в день, причем часто лечил людей во время эпидемий, рискуя жизнью.
Вообще Чехов в правдивой биографии Дональда Рэнфилда предстает человеком довольно противоречивым — как этот отчаянный гуманизм сочетался в нем с дикой мизантропией, брезгливостью, страстью к комфорту, да и к деньгам тоже (чеховские гонорары были в то время одними из самых больших на литературном рынке) — не совсем понятно нам, любителям школьных стереотипов. Я уж не говорю о его известном пристрастии к падшим женщинам, к их тонкому и дорогому нижнему белью, о чем он гордо писал в письмах, вообще ко всему такому, что как бы не сильно сочетается с героизмом «земского врача» (коим он, впрочем, не был, а лечил сугубо добровольно, бесплатно и больше того, за свои деньги).
Живя в Мелихове и приезжая в Москву, Чехов останавливался в «Большой Московской гостинице» (площадь Революции, дом 1), где у него был постоянный номер. Тут вообще, на Тверской и Дмитровке, в соседних переулках, сплошняком стояли гостиницы и меблированные номера разного класса, сотни гостиниц. Потом их заменили жилые дома, гостиниц осталось две — «Москва» и «Центральная».
Вообще Чехов менял квартиры в Москве постоянно. Ему везде было плохо, неуютно, не хорошо, он постоянно съезжал и снимал новые апартаменты.
…Ну в общем, он выходил из очередной гостиницы, и шел в оптический магазин И.Э. Милька. Здание это в перестроечные времена было «отреставрировано», то есть снесено и построено заново, но мы на эти детали можем не обращать внимания.
Этот Мильк, как рассказала в своем блоге Ирина Левина, был немец, который открыл свое дело в Петербурге в 1830-е годы, но затем сделал и отделение в Москве (он, кстати, был «оптическим поставщиком» императорского дома, чтобы это ни значило). Стёкла свои Мильк и его представители, думаю, заказывали по-прежнему в Германии, а в Москве шлифовали и подгоняли.
Чехов смотрел на мир сквозь эти стекла, пытаясь увидеть в нем какую-то внятную общую идею русской жизни. Но она все никак не находилась. И это, конечно, мучило.
Вообще, именно тут, на этом углу, в скверике возле бывшего института марксизма-ленинизма (ныне архив современной социальной истории) — я бы поставил небольшой, но красивый памятник чеховскому пенсне.
Да! Это был бы памятник чеховскому взгляду на мир, который мы все, пишущие и просто думающие, в какой-то мере от него переняли, это был бы памятник надеждам (несбывшимся) русской интеллигенции, это был бы памятник человеку с бледным лицом, который упрямо пытается вылечить окружающее его общество, хотя попытки эти обречены на провал. Два больших круга на пьедестале. А сквозь них — небо.
Большая Дмитровка, дом 13, бывший магазин Милька.