А поговорить хотелось бы. Надо бы.
О чем?
Ну, не знаю. Вот тут как-то тягуче побаливает, но не говоришь пока даже жене. Зачем ее пугать, хотя сам уже напуган. Может, зря паникуешь и есть какое-то простое объяснение.
О том, почему так веришь в себя и не смотрится ли это уже смешно со стороны.
От чего можешь заплакать вдруг в туалете, тихо, с перекушеной сигаретой в зубах.
О том, что когда-то давно сложил в дальний пакет свои откровенно неудачные фотографии из разных поездок, а сейчас нашел, смотришь — да нет, хорошие все. И потом идешь с этой пачкой фотографий, не виденных 15 лет, к зеркалу и думаешь — оп-па.
И вот чтобы кто-то в ответ на эту историю спокойно улыбнулся и сказал: «Та же история, друг, та же. Ничего, прорвемся. Бороду отпусти».
Да просто поговорить — хорошо, долго, обо всем. А то носишь в себе все, копишь, как в ведре. Уже донышко прогнулось.
Ну есть друзья, да. Один давно видит в тебе конкурента своей собственной самооценки. У тебя все лучше получается, зарплата больше. От этого он становится тяжелым. Разговор не склеится.
Другой к тому моменту, когда хочется открыть ведро — уже сидит красный, веки чуть опущены. Если вообще сидит.
Третьего уже жена увела.
Вот, жена же. Да вы что. Как с ней говорить о своем будущем, когда она еще воюет с твоими прошлыми ошибками.
Де-е-ети. Вот тут ты преуспел, но в отрицательном смысле. Ты не безработный писака, проедающий проданную дачу — ты Вельзевул. Эй, Оззи Осборн, дитя черного шабаша, кусавший на сцене летучих мышей — подержи мой... ну, уже кефир, приходится. Кстати, хлебни — он отличный.
Папа? Да он младше меня сейчас. Смешной, взбалмошный. Мама? Она смотрит в упор, но видит только того, кого ведет на выпускной по летней улице Аэродромной. Сама тоже молодая, в белом платье. Короче, не надо расстраивать маму.
Ладно. Вот, знакомьтесь: ангел с парапета. Кто он конкретно и откуда — никто не знает.
Научное описание таково: плита парапетная; на обороте фрагмент росписи с головой святого. Венеция или Рим, предположительно, 9 век. Вокруг нет никаких красок. Просто лицо, кем-то нарисованное на стене тысячу лет назад.
Я искал информацию о нем. Нашел только фразу, чугунную, как вся историческая наука разом: «орнамент плиты исполнен под византийским влиянием».
Это понятно почему. «До 1945 г. в музее Боде, Берлин». Бомбежки, тайные трофеи — куда там сохраниться каким-то описаниям.
И неважно в целом, что он там какой-то святой. Я стихийный верующий, деталей не знаю — это же, наверное, католическая штука и нам нельзя? А, неважно. Он тут стоит в углу, глаза живые, на забытом третьем этаже Эрмитажа. В византийском отделе. Никто к нему не ходит. А я вот хожу, сажусь рядом, бубню что-то свое почти про себя.
Три раза в этом году уже ездил. Прихожу, тут же теряюсь в Эрмитаже, какие-то лестницы все время. Девушка-милиционер, сидящая за столом в том месте, куда я прихожу «не туда», уже улыбается, когда видит меня издали.
Но как-то ведь дохожу, нахожу, сажусь. Один раз смотрительница пришла: это что вы тут. Я: вот, ангел с парапета. Она такая: ну надо же. И ушла.
Может, на Новый год еще съезжу.