Примечание номер девять.
Объяснительная записка старшей игуаны, работницы грибной оранжереи, известной под именем Аши. Записка, по всей вероятности, предназначена для сотрудников канцелярии. А возможно, и для самого Великого Ывзиря.
Поначалу все мы, сотрудники грибной оранжереи, всерьез думали, что бывший составитель игуаньего календаря никуда не годится. Он разбивал хрупкие стеклянные банки с химикатами. Он поливал наши самые капризные грибницы неумеренно и грубо. Он делал много такого, что вредило работе оранжереи. К тому же, эта его привычка говорить с самим собой – она одна стоит свеч… Недавно я застукала его ведущим беседу с… ну да, поначалу я думала, что он, как обычно, говорит сам с собой.
Но он беседовал со старейшей из наших грибниц, самой старой. Самой синей. Кажется, они говорили о какой-то карте. И о представителях народа, о котором мне лично известно мало – и это неудивительно… почему я должна знать о ливитодах-часовиках? Их цели и предназначение – для меня темный лес. Тишина. Что там творится в их крошечных душах? Ответ на столь сумрачный вопрос мне неизвестен.
В общем, хочу заявить следующее: он пригоден для работы в оранжерее. Он явно пригоден, и мы… то есть я хочу сказать, не только я, но все мы, все сотрудницы оранжереи, хотели бы его оставить здесь.
Не каждый способен говорить со старейшей из наших грибниц. Далеко не каждый. Оставьте его с нами.
Примечание номер десять. Еще один разговор с грибницей. Карта
Не знаю, отчего я проснулся с удивительно кислым настроением. Меня возвращали домой. И здесь вроде больше ничего не задерживало. И вроде как я сам этого добивался…
Ощущение было подобно приливу. Еще немного, совсем чуть-чуть, и накроет меня с головой. Несмотря на то, что я, вроде бы, и хотел этого. Вернуться домой, снова вести календарь. Чтобы меня снова оставили в покое. Чтобы я мог просто сочинять, работать скромным хроникёром - за чисто символическую плату.
Должно бы радовать? Ну да, в глубине души я радовался. Вместе с тем, пришло понимание, что никто не мешал мне вести календарь и здесь. Я даже начал намечать описания неких дней в одном из блокнотов, которые были распиханы по всем карманам плаща, - в нем меня вывели из дома.
Просто вдруг осознал – хочу еще побыть здесь. Уже можно было ощутить всем своим бесцветно-фосфорным нутром, что в игуаньем городе начался самый жаркий летний месяц – снежень. Всегда любил его за склонность к контрастам. Я мог бы многое рассказать о его праздниках и ритуалах, резких переменах погоды, снежных хлопьях, которые тают на бутонах в боаничельном саду. Боаничельцы-садоводы обожают этот месяц за непредсказуемость. Из-за жары и снега, который падает с небес, блистая непозволительной расточительностью, в саду распускаются светящиеся корзинки, и фонари-мотылькоеды мерцают с особой нервной интенсивностью, непредсказуемые корневики начинают шевелиться и даже ползать с место на место.
Я не знаю, как этот месяц, предвестник моего любимца сфумато, влияет на грибниц. Ведь он должен, по сути своей, ощутимо действовать – грибницы, несмотря на их уникальную своеобразность, всё же являются представителями мира растений.
Сейчас я не хотел уезжать. То есть, мне в любом случае придется покинуть грибную оранжерею, - но не сегодня.
Вот почему, не ожидая от самого себя подобной дерзости, я отправился прямиком к Аши.
Начальница была занята - документами, бумагами, папками с лекарственными рецептами. Я и не думал, что она бывает занята чем-то другим, кроме ухода за растениями.
- Значит, покидаешь нас?
Она даже не обернулась, но признакам догадалась, что к ней подошел именно я.
- Я хотел поговорить. Можно мне остаться? Ну то есть – не навсегда, на время. Потому что я могу уже вернуться домой, к составлению календаря. Да, могу.
- Но тебе хочется побыть здесь еще несколько дней?
Читает меня как открытую книгу, подумал я. Возможно ли, что дар чтения чужих мыслей передается здешним сотрудницам от грибниц?
- Так я могу остаться?
- Оставайся.
Внезапно старуха мне подмигнула. Что ж, напрасно я думал о ней не слишком дружелюбно.
- Оставайся, - повторила она, покачиваясь на носках тряпичных туфель, расшитых бусинами и финтифлюшками.
- Ты хочешь говорить с грибницей? – спросила она.
Я решил ответить честно:
- Да.
- Это вполне возможно. Почему бы и нет?
- Тогда я, пожалуй, пойду и продолжу нашу с ней беседу?
Старушка кивнула и добавила:
- Только будь тактичен. Ей осталось жить совсем недолго. Говоря вашими, игуаньими словами, – она не жилец. Не донимай ее вопросами. Листья вянут, побеги стали серыми, а матерчатые грибные шляпки светятся даже днем. Иди, я переставила плошку с ней в левое крыло оранжереи. Увидишь ее там, в самом дальнем уголке подоконника. У нее совсем больной вид, а рядом с ней стоит другая грибница, чуть поменьше, с рубиновыми ягодами, вот так.
Я нашел ее без особого труда, хотя мой вдохновитель и близнец по составлению словесной карты игуаньего города выглядел, и правда, неважно… Неужели ей осталось жить так мало, как сказала начальница оранжереи? Мне стало грустно.
Сейчас она стояла в дальнем углу подоконника, в полумраке. Наверно, грибницам, которые плохо себя чувствуют, вредит избыток света…
Рядом мерцала рифлеными гранями гораздо более яркая грибница, размером поменьше, о которой говорила старуха. С ягодами, чей цвет оттенком напоминал птичью кровь.
- Здравствуй, хронист, - сказала «моя» грибница.
Цвет ее шляпок стал совсем тусклым.
- Это правда? То, что говорят? – спросил я.
- Ты о чем?
- О том, что тебе мало осталось?
- Игуаны, люди, камни, слизнекрылые маленькие улитки и улитки глыбовидные, - все склонны говорить ерунду. Хлебой не корми, дай только поболтать.
- Хлебой?
- Хлеба – это рассыпчатый мягкий элемент. Что-то среднее между небесной твердью и земной перстью. Выражение пришло к нам из глубины веков. Вообще, оттуда, из толщи столетий, явилось многое, способное придать нам уверенность. Но скажи, разве ты явился ко мне поговорить о древних пословицах?
- Не сердись, - заметил я, стараясь говорить как можно более миролюбиво. – Я просто хотел, чтобы ты меня обнадежила. Сказала нечто вроде: «Я вовсе не больна, я проживу ее еще очень долго, и мы сможем до конца составить нашу словесную карту, со всеми необходимыми подробностями». Но ты не говоришь мне этого.
- Так всегда бывает, - философски заключила грибница. – Случается всегда не то, на что мы надеемся. Всегда не то. Но это не должно тебя огорчать. Во-первых, ты сможешь продолжить карту и без меня. Не возражай. Подожди. Дай договорить. Да, мне и правда осталось мало, но сейчас мы сможем с тобой еще многое обсудить… И увидеть… И обрисовать… И запечатлеть в деталях. Во-вторых, я дам тебе с собой кое-кого… в попутчики. Когда ты закончишь свою работу в оранжерее… и вернешься обратно, домой. А потом соберешься в путь… в дорогу… не возражай и не перебивай… ты действительно отправишься в путешествие. Отчасти потому-то нам карта и нужна. Необходима.
Ты пока не склонен верить мне. Не верить моим словам относительно путешествия. Но это так. Поэтому отдам тебе крошечного детеныша грибницы. Своего детеныша. Тебе нужно будет просто завернуть его корни в целебный мох. Потом, когда он подрастет, можно будет пересадить его в плошку или в бутыль. Это уж ты решишь сам и сделаешь, как будет удобнее. Вот так. Но это всё – позже… А сейчас давай продолжим составлять карту.
- Можно спросить кое о чем? Ты сказала, что я смогу продолжить рисование карты без тебя?
- Хочу, чтобы ты знал одно: карта существовала и до нас. Именно та карта, которую мы сейчас пытаемся вырвать из лап синеватой дымки, из объятий пустоты. Когда-то очень давно – могу поспорить, ты об этом не читал ни в одной из книг, ни в одном из старых трактатов – на месте теперешнего города Игуаны располагалось великое древнее царство. Там тоже жили игуаны. Только они были иные, не слишком похожие на вас. Они были выше ростом, и одновременно - градициознее, чем вы. Их будни складывались не так, как у вас, из работы на фабрике и подметания улиц, - нет, обычно они собирали из говорящих валунов гигантские пирамиды и музицировали. Среди них было много музыкантов.
Искусство – вот то, что их занимало. У подножия священных пирамид, увитых плющом, они играли на громадных контрабасах и похожих на арфы люцернах (так назывались эти безразмерные инструменты с завивающимися лентой мебиуса струнами). Они были увлечены своей музыкой. Только музыкой. Хотя, конечно, что я говорю… Были у них и другие занятия. Ваши предки любили странствовать, причем как пешим образом, так и с помощью полетов.
- Медитативных полетов?
- Нет. Ты можешь не поверить, - и тут грибница сделала жест крайними левыми плавниками, который был очень похож на нахмуривание бровей. – Ты не поверишь, но ваши предки, игуаны-гиганты – они летали с помощью крыльев.
Слушая ее, я почесал когтем свою спину. Повседневную. Обычную бескрылую игуанью спину. Игуана, способная летать по настоящему, а не с помощью воздушного шара, дирижабля или астральных катапульт… Верилось с трудом.
Но по крайней мере, я нашел объяснение собственному смутному чувству. Своему желанию полета.